Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 3, страница 49 – Миф Базаров

Внутри — письма и бумаги. Сложено всё было аккуратно, по какой-то только владельцу понятной схеме. Листы с ровным почерком Берёзова, с карандашными пометками над чернилами. Я разложил их на столе и стал читать.

И картина сложилась.

Внизу, у кресел, я решил, что он ловец. Бумаги всё показали, надо было брать выше. Берёзов был фильтром. Сам он никого не ловил, к нему свозили улов со всего сектора, а он садился напротив, читал верхний слой и решал, куда человека дальше. Этого — в учебку. Этого — как тело под нового вселенца, вроде тех студентов и магов, что мы вытащили из клеток в «Орске». Остальных — в расход.

И проходили через него не одни маги да студенты училищ. Проходили попаданцы. Их вылавливали по всем кольцам и колониям, доставали даже с большой земли и свозили к таким, как Берёзов, на разбор.

И тут же встал перед глазами Комаров. Помещик из Псковской губернии, к которому я заехал без санкции и из-за которого загремел в эту командировку. Тогда я прочёл в нём иномирца, но половины из того, что увидел, не понял. Теперь понял.

Внутри Комарова сидел маг энтропии. А энтропия живёт чужой смертью, ей надо жечь чужие жизни, чтобы тлеть самой. Такого в строй не возьмёшь: он сожрёт своих раньше врага. В марте к нему наведались трое из столицы, в хорошем платье. Вербовщики. Предупредили вселенца беречься инквизиции и магов жизни выше шестого, втолковали, что без артефакта его читают насквозь, увидят, что в нём не один, а двое. Один достал из кармана что-то матовое, без блеска, поглядел и убрал обратно. Не сговорились. Комаров был им не нужен, но опасен; плюнули, ушли. А защиту он после раздобыл сам и ходил уже с ней.

По этим бумагам я понял, что таких фильтров на всю империю как минимум пять. Один на большой земле и по одному на каждый стихийный сектор колоний: воздушный, земляной, огненный, водяной. Берёзов держал земляной.

М-да…

Выходит, я подрубил секте целый сектор вербовки. Один из пяти каналов теперь почти пуст, и пуст потому, что я остановил Берёзову сердце в ухинской гостинице, не зная ещё, чьё дело рву. Где сидят остальные четверо, в бумагах ни слова. Но теперь я хотя бы знаю, что их надо искать.

Я сложил листы в стопку, подровнял края, подержал под ладонью.

Ну вот и свиделись, Берёзов. Поздновато только. Тебя бы в то кресло внизу да расспросить по-человечески, ведь ты наверняка знаешь, где теперь мой учитель.

На дне жестянки лежали ещё три листа, сложенные пополам. Ведомости приёма людей в тренировочный лагерь, уже после берёзовской фильтрации. И в углу каждого чужой рукой: литера «К» и две цифры.

Эту литеру я уже видел. Записная книжка Сергеева, главы каравана, которого я убил под «Данилино».

Я разложил три бумаги рядом, углом к углу. Одна литера, но три разных числа. Одной рукой на всех трёх.

Будь это фамилия или чиркушка — число стояло бы одно. А оно гуляет от бумаги к бумаге. Сергеев — один узел. Берёзов — другой. Лагерь — третий. Значит, «К» — не человек и не подпись. «К» — сетка, относящаяся к земляному сектору миров. Перевалки по номерам — как станции на одной ветке, и груз с реципиентами идёт от узла к узлу, к самому дальнему.

К какому именно? Непонятно.

И что самое противное — ни в одной бумаге не упоминалось ни о таинственной «Андреевке», ни о номере колонии.