Книга Узел, страница 102 – Николай Свечин

Алексей Николаевич распорядился вызвать к нему на беседу госпожу Подгурскую. Явилась дама лет сорока пяти, следящая за собой, накрашенная и надушенная. Сначала она держалась по-деловому. Дороги так и норовят обжулить своих клиентов. За все дерут втридорога: за взвешивание, за хранение грузов, за простой вагонов… Человека несведущего легко запутать и вынудить платить лишнее, а она помогает экономить на перевозке. Когда сыщик начал задавать неудобные вопросы, женщина спокойно заявила:

— Если это допрос, то пусть его ведет следователь. А с вами, господин сыскной агент, я вообще не хочу разговаривать.

Пришлось вызвать Бухмана, но Александр Николаевич не справился с полькой. Та лишь смеялась над попытками в чем-то ее уличить.

— Почему ваши клиенты посылали вам на счет такие суммы? – спросил следователь.

— Ах, это все плата за мою любовь.

— Поясните.

— Вы что, маленький? Я женщина интересная. Мужчины при виде меня теряют голову. Грех этим не воспользоваться.

— А мы сейчас вызовем Льва Израилевича Бродского и спросим у него, так ли это.

— Ха! Думаете, он приедет к вам из Монте-Карло?

— Ну, – смутился Бухман, – тогда кого-нибудь поближе. Наследников Треумова, например.

— Вызывайте.

Явился зять покойного купца, некто Евтенов, и заявил, что никаких претензий к Ванде Подгурской он не имеет. А деньги платит за взимание с железных дорог чудовищных переборов.

Коллежский советник отпустил польку и вызвал ее кучера. Тот появился уже к вечеру. В комнату вошел мужичонка с простым лицом, осмотрелся с опаской и сказал:

— Вот он я.

— Кто ты?

— А Красноложкин.

Лыков бросил взгляд на подготовленную выписку и решил быть с гостем поласковей:

— Садись, Иван Автономович. Чай будешь?

— Благодарствуйте. – Красноложкин мял в руках засаленный треух. – Мне бы лошадку покормить. Надолго тута у вас?

— Это как разговор пойдет. Откуда ты родом, напомни.

— Троицкого уезда Кундравинской волости село Ваняты, ваше высокоблагородие.

— Троицкий уезд – это в Оренбургской губернии, что ли?

— Так точно.

— В армейской службе был? Отвечаешь по-военному.

— Так что нет, ваше высокоблагородие. Сё ремя так привыкши.

— Что? – не понял коллежский советник.

— Сё ремя, – озадаченно повторил допрашиваемый.

— А! Все время!

— Я так и сказамши. О чем бишь мы?

— Что ты воинскую службу не проходил.

— Да. Мамку с тятькой молоньей убило, когда я еще мальчонкой был. Сеструху растил, освобождение дали.

— Как в Москве оказался?

— А это, сестра-то выросла и в прислуги сюда подалась. И меня, слышь, вызвала. Пристроила вот к Ванде Игнатовне. По объявлению.

— Расскажи мне про Ванду. Что ты делаешь в конторе?

На лице простака мелькнула самодовольная улыбка:

— Я там, ваше высокоблагородие, самый нужный человек! – Он стал загибать грязные пальцы: – Я и кучер, и конюх, и сторож, и чаю подать, и польты принять, и…

Красноложкин задумался:

— Че еще-то? А, посыльным везде хожу. А иной раз, если Ванда Игнатовна дозволит, езжу.

— Не обижает она тебя?

— Никогда, спаси ее господь. Вот славная женщина, добрая. Каждый месяц, как двадцать пятое число, рублевину мне дает. Сверху жалованья! Или вот, смотрите, ваше высокоблагородие…

Он повернулся к сыщику правой щекой:

— Видите, ухо у меня порвато? Лошадь откусила второй год как. Злая попалась, страсть. Бился я, бился, без толку. И укусила. Так Ванда Игнатовна и доктора наняла, и другую кобылу приказала купить. Вот. А ту я татарам свел, на колбасу. А не кусайся!