Книга Святой сатана, страница 79 – Анатолий Леонов

Образцов вернулся к Михаилу Медведеву, стоявшему посередине двора с низко опущенной головой. Он посмотрел на него со смешанным чувством жалости и осуждения.

— К сожалению, твое прегрешение к моему ведомству отношения не имеет. Однако не думай, что священник наложит епитимью, и все закончится. Нет, мой мальчик. Это не закончится никогда! Ты обрек себя на муки, которым никакое отпущение грехов не поможет. Они останутся с тобой, ибо не имеют оправдания. Боль заставляет лгать даже невинных, но ты, поддавшись похоти, не был невинен. Твоя запоздалая правда ничем не лучше лжи. Если ты скажешь дяде правду – убьешь веру, промолчишь – убьешь душу. Это не выбор – это наказание!

Образцов резко развернулся на каблуках и твердым шагом направился к возку, стоявшему у коновязи.

Робкий Маврикий до дрожи в коленях извелся, поджидая отца Феону, который, как назло, не спешил покинуть келью пресвитера Варлаама, несмотря на изрядно прошедшее время с момента его проникновения внутрь. Закончилась служба. Монахи потянулись из храма, а учитель так и не появился. Перед мысленным взором встревоженного послушника проносились самые мрачные образы неминуемого разоблачения и последующего прилюдного позора. Не в силах более оставаться простым наблюдателем, ожидающим у моря погоды, Маврикий на цыпочках пробрался к избе и, прижавшись щекой к слюдяному оконцу горницы, начал беспокойно царапать ногтями ставни и деревянную раму окна, в надежде привлечь к себе внимание отца Феоны.

— Отче, отче! – сипло шептал он, всматриваясь в мутное горное стекло, не пропускавшее сквозь себя ничего, кроме яркого солнечного света. Все было тщетно. Изнутри дома не слышно было ни единого звука, зато сзади неожиданно прозвучал шелестящий, вкрадчивый голос отца Варлаама:

— Любопытствуешь, сын мой?

Застигнутый врасплох послушник с воплем подпрыгнул на месте и, обернувшись, плотно прижался спиной к стене дома, точно хотел просочиться сквозь нее незамеченным и неузнанным. Но желание это было нелепым, а стена крепкой, так что Маврикий остался на месте, бестолково хлопая глазами.

— А?

По своему обыкновению холеный и внешне сдержанный пресвитер с подозрением оглядел глупо ухмылявшегося послушника.

— Спрашиваю, какое дело ко мне имеешь?

— Я?

Из-за спины хозяина выглянул всегда невзрачный и темный, как размытая церковная фреска, служка Фома и, округлив глаза от ревностного усердия, истошно заорал на Маврикия:

— Ты чего, михрютка королобый, дурня празднуешь? Тебя вежливо спрашивают, какого рожна тебе надо?

— Так это, – нашелся Маврикий, угоднически кланяясь пресвитеру, – дело у меня к тебе, отче.

— Какое дело?

— Вопрос один! Мучает он меня, отец Варлаам!

— Мучает, говоришь? А почему не задал его старшим монахам в обители? Зачем меня ждал?

Маврикий смущенно хмыкнул, упал на колени и пылко приложился губами к руке пресвитера.

— В монастыре говорят о тебе как о муже ученом и знаменитом! Слышал, будто сам патриарх Филарет Никитич твоими советами не гнушается!

На спесивом и самодовольном лице Варлаама заиграла тщеславная улыбка, очевидно, что незамысловатая лесть послушника легко достигла своей цели.

— Спрашивай, коли так!

— Скажи, отче, является ли грехом непреодолимая тяга к чужим тайнам? Пристало ли такое поведение честному монаху?