Онлайн книга «Гейне. Двойная игра»
|
Весной 42-го Москва возвращалась к мирной жизни. Несмотря на то что немец был отброшен от столицы всего на 150 километров, страх у людей пропал! Бомбардировки стали редкими и не несли за собой прежних разрушений, а воздушные тревоги превратились в некую необязательную статью в графе распорядка дня. Главной же трудностью оставались голод и дефицит многих необходимых в повседневной жизни товаров. С дефицитом приходилось мириться, а с голодом пытались бороться за счет огородничества, активно поощряемого столичным руководством. Со второй половины мая погода в Москве наконец установилась сухая и теплая. Люди, истомленные войной и холодом, повалили на улицу. Город почти за год войны изменился до неузнаваемости. Посерел, помрачнел, ссутулился и словно осел, прижимаясь к земле. На улицах и бульварах не осталось ни одного дерева. Вырубили даже экзотические пальмы у фонтана на Театральной площади. И все равно дров для обогрева жилищ не хватало. В прожорливые буржуйки шли мебель и книги из домашних библиотек. Предприятие «Мосочиствод» выдавало служащим брикеты из канализационных осадков, чтобы заменить дрова. На улице Горького было по-довоенному многолюдно, с одним существенным отличием. Основную массу толпы составляли теперь женщины. Огромная очередь выстроилась у магазина с вывеской «Керосин». Одни о чем-то негромко переговаривались, другие спорили, третьи просто молча стояли, глядя пустыми глазами куда-то перед собой. На обочине у давно закрытого магазина «Вино. Гастроном» остановился заляпанный грязью грузовик на троллейбусной тяге с большим прицепом. Грузовик привез дрова. Наученные горьким опытом прошедшей зимы, к следующей зиме москвичи стали готовиться заранее, сразу весной. Работницы — женщины в коричневых ватниках — скидывали бревна прямо на тротуар, не обращая внимания на снующих мимо прохожих. Прохожие все понимали и не сильно возмущались из-за летящих в них поленьев. Дерево теперь значило жизнь! Длинные штабеля бревен лежали вдоль всей Тверской — как, по старой привычке, звали свою любимую улицу горожане. А на крыше высоток стояли зенитки и их расчеты, тоже в основном состоявшие из молоденьких девушек, и бдительно смотрели в ясное безоблачное майское небо. Худой, словно больной чахоткой, милиционер в летней темно-синей гимнастерке и зимней шапке-финке тащил за руку упиравшегося беспризорника, конопатого, грязного субъекта лет двенадцати. — Пусти, фараон, — хрипло орал беспризорник, выкручиваясь, словно скользкая пиявка. — Права не имеешь! Я жрать хочу! Шедшая сзади плачущая женщина в сердцах отвесила юному подхалузнику[33] звонкий подзатыльник. — Изверг! Карточки украл, а у меня трое таких, как ты. Чем бы я их месяц кормила? — Титькой! — осклабился тот, без малейшего сожаления глядя на несчастную женщину. Второй подзатыльник прилетел ему уже от строгого милиционера. Этот лещ был, видимо, более чувствительный, чем от обворованной тетки. Беспризорник буквально завыл, матерясь как пьяный сапожник: — Отпусти, гнида! Права не имеешь ребенка бить! Так он орал, пока милиционер не затащил его в двери районного отделения милиции. Татьяна Березанцева проводила шумную компанию жалостливым взглядом и свернула с улицы Горького в Брюсов переулок. В переулке было спокойней. Народу меньше. Мимо прошел военный патруль: старлей и двое старшин в морской форме с автоматами за плечами. |