Книга Гейне. Двойная игра, страница 67 – Анатолий Леонов

Тянулись один за другим со скрежетом и визгом тракторы, волокли за собой какие-то повозки, крытые защитным брезентом. Шагали без всякого строя разношерстные красноармейцы с темными лицами, с глазами, в которых отражались усталость и недоумение. Казалось, им неизвестна была цель, к которой они направлялись. Они просто шли в надежде, что рано или поздно их остановят и вернут в строй.

Демьянов пробирался поперек толпы на Лубянку. Среди закрытых магазинов и предприятий бытового обслуживания он с удивлением заметил единственную работающую парикмахерскую, у которой собралась небольшая очередь из хорошо одетых женщин.

— И эти готовятся! — с презрением подумал он.

В этот момент его едва не сбил с ног здоровый мужик с необъятным тюком за спиной. Здоровяк при этом даже не обернулся, как трамвай, следуя по одному прямому маршруту. Демьянов крепкой рукой схватил его за мешок и притянул к себе:

— Аккуратней, товарищ! По сторонам глядеть надо.

Мужик удивленно обернулся, полный решимости дать отпор наглецу. На шее у него висело сразу несколько вязанок колбасы.

— Ты чего такой нежный? — процедил он сквозь зубы. — Интеллигент, что ли?

Но форма лейтенанта НКВД слегка остудила его боевой настрой.

— Мародерствуешь? — спросил Демьянов, кивнув на колбасу.

— Нельзя? — Мужик с вызовом выпятил грудь. — Немец через два дня Москву возьмет. «Ответственные» прихватили барахло, казенные деньги, машины и первыми смылись! А эти марафет наводят, — кивнул он на дам у парикмахерской. — «Культурных фрицев» встречать собираются. Скважины халявные!

Мужик остервенело плюнул себе под ноги и, заметив, что Демьянов ослабил хватку, взбрыкнул всем телом.

— Отпусти, гад. Чего привязался?

В следующую секунду он растворился в толпе, на прощание погрозив Демьянову кулаком.

На Лубянке, с 1926 года переименованной в площадь Дзержинского, у здания НКВД народу почти не было. Не было заметно и паники, охватившей город. К полудню открылась станция метро «Дзержинская». Побежали трамваи. Лица прохожих были серыми, часто мрачными и озабоченными, но в целом на удивление спокойными. Создавалось впечатление, что люди поддавшись массовому помешательству первых часов, постепенно стали приходить в себя и даже испытывали неловкость за свое прошлое поведение.

У трамвайной остановки напротив Политехнического музея молодой старлей-артиллерист в парадной форме прощался с хорошенькой стройной девушкой, видимо женой. Они стояли и долго, словно грея, жали друг другу руки в кожаных перчатках. Кажется, им не надо было даже разговаривать. Неожиданно старлей обнял девушку за талию и, прижав к себе, крепко поцеловал в губы. Она отодвинулась и с шутливым возмущением шлепнула его ладонью по плечу, после чего пара начала толкаться, смеяться и шутить. Народ, собравшийся на остановке, невольно улыбался, наблюдая за прощанием двух молодых людей, а какая-то чувствительная тетушка даже прослезилась и тайком перекрестила молодых, словно благословляя. Все понимали, что, вероятно, это последние минуты, которые судьба отмерила им быть вместе.

У центрального подъезда НКВД припарковался облепленный грязью грузовик с каким-то военным имуществом, судя по первому, беглому, взгляду, являвшимся обычным хламом и барахлом. Водителя в кабине не было. С другой стороны здания к телефонной будке на Малой Лубянке были кем-то привязаны четыре лошади с репьями в гривах и с грязными копытами, точно они пробирались в центр столицы по неведомым болотам. Лошади флегматично жевали сено, положенное в будку, не обращая внимания на прохожих. Рядом стояла пустая военная телега, дышло которой упиралось в тротуар. Кругом была разбросана солома и конский навоз, убирать который никто не спешил. Демьянов осмотрелся и, предъявив удостоверение милиционеру на входе, вошел внутрь.