Онлайн книга «Восхождение Морна. Том 11»
|
Он развёл огромными руками. — А как её нашли и все закричали — предательница, я и рта не раскрыл. Ни слова за неё не сказал. — Он повёл плечами, словно ему стало тесно. — Так и живёшь потом: сначала не уберёг, потом не заступился. Оно ведь как только вспомнишь — так и режет. А вот скажешь про неё гадость погромче — вроде и полегче на минуту. Будто и не моя она вовсе, и не мне за неё отвечать… Он опустил голову и добавил уже тише: — Мне бы только один раз всё переиграть. Один-единственный. Я бы к ней в тот храм и переехал, коли ей оттуда нельзя, — воду носил, дрова колол, у порога спал, лишь бы рядом. И не спрашивал бы больше ни про дом, ни про детей, ни про то, когда она наконец про нас вспомнит. Я ведь после неё и не смотрел ни на кого. Сватали мне и вдову с хозяйством, и девок помоложе — а мне не надо. Занято у меня тут всё. — Он неловко ткнул себя кулаком в грудь. — Как заняла она, так с тех пор и ни для кого места нет… Вьюнов пожал плечами, сказал что-то вроде «бывает» и полез в повозку. А я смотрел на этого мужика и думал, что он за десять лет отстроил себе тюрьму получше казённой: сам сложил стены, сам себя запер, ключ выбросил и десять лет исправно нёс караул, чтобы никто не пришёл его освобождать. И грубость, за которую вся Ольховка держала его за бесчувственного чурбана, была обыкновенной повязкой поверх раны, которая не заживает именно потому, что к ней нельзя прикоснуться. Жители деревни смотрели на него уже иначе. Так всегда и бывает: стоит человеку показать, что ему тоже больно, и к нему сразу тянутся. Кто-то тронул за плечо. Кто-то молча сунул флягу. Ольховка второй раз за день принимала своих обратно — сначала мёртвую, теперь живого. А я стоял и думал совсем о другом. Потому что мужик, сам того не зная, только что произнёс вслух готовое решение задачи, над которой я бился три дня. Он ведь буквально попросил разрешения переехать в храм. Носить воду, колоть дрова, спать у порога. Это и есть служитель — вся работа, слово в слово, только он назвал её любовью, а не должностью. Человек, который десять лет любил истинно верующую. Который взял на себя вину за то, что не уберёг. Такой не бросит огонь ради покоса и не станет спрашивать, сколько ему за это заплатят. Я подождал, пока толпа схлынет. — Пойдём, Ермила, я тебе кое-что покажу… В храме было тихо. Чаша, которую три дня назад заново отлила своими ладонями Зоряна, уже не походила на оплавленную воронку. Стояла целая, тяжёлая, прокалённая сотнями лет, и в самой её середине качался всё тот же небольшой огонёк с ноготь. На вид дохлый, на деле упрямый: он продержался тут трое суток один, без служителей и без молитв, а в полдень по моему зову встал над площадью золотым столбом и снова опустился до своего размера, будто ничего и не было. Я подвёл Ермила к чаше и коротко, без проповедей, выложил всё, что знал сам. Что храм жив. Что огонь надо кормить, чистить и не бросать, каждый день, годами, без выходных и праздников. Что без человека при огне всё это задохнётся через месяц, и тогда сюда рано или поздно придёт другой хозяин, а какой именно, деревня сегодня видела своими глазами. И что Зоряна умерла за эту веру не зря ровно в одном случае: если найдётся тот, кто её веру подхватит. Ермила слушал, глядя в чашу, и молчал. А потом опустился перед ней на колени — тяжело и неловко, как человек, который за всю жизнь ни перед кем не кланялся и не знает, куда девать собственные руки. Потом всё-таки нашёл им место и накрыл ладонями прокалённый камень борта. Точно так же три дня назад это сделала Зоряна. |