Книга Восхождение Морна. Том 11, страница 120 – Сергей Орлов

Вот из этих трёх щелей и складывался весь заработок.

От оценщика не требовалось лгать. Ему требовалось всего лишь выбрать между двумя одинаково честными формулировками. Написать «предположительно вторая половина века» вместо «начало» — и цена выросла вдвое. Написать «школа, близкая к…» вместо прямого имени — и вещь рухнула вчетверо, и её тихо забрал тот, кто знал, что там на самом деле. Ни единого слова, за которое можно ухватиться. Просто у одного оценщика вышло так, а у другого вышло бы иначе, и оба по-своему правы.

Оставалось решить главное: с кем такое можно проделать, а с кем нельзя.

И решалось это накануне торгов, на предпоказе.

Лоты выкладывали в зале, желающие ходили, щупали предметы и записывались на аукцион. Но люди из палаты в этот день смотрели вовсе не на товары. Все вещи они уже изучили вдоль и поперёк. Они внимательно следили за тем, кто и над каким лотом замер.

Если над редкостью останавливался серьёзный человек, заключение вылизывали до последней запятой. Соврать такому означало подписать себе смертный приговор — этот и в бумагах разберётся, и людей найдёт, и спросит так, что отвечать замучаешься.

А вот если над той же вещью замирал какой-нибудь богатенький лошок — румяный, восторженный, при деньгах и без единого знакомства в городе, — расклад менялся полностью.

Такой в жизни не поймёт, что именно он купил. Да и разбираться не станет: увезёт домой, поставит на почётное место в коллекции и будет хвалиться перед гостями до конца своих дней. А если однажды всё-таки понесёт вещь на продажу и услышит настоящую цену, то и тогда на палату не подумает. Виноваты будут все, кроме неё: рынок просел, покупатель попался жадный, времена нынче не те. Бумага-то у него на руках, а остальное не имело значения.

Скандалы, конечно, периодически вспыхивали — попадались и упрямые, и дотошные, и просто везучие. Но, насколько я понял из слов купца, власти Жаровска умели быстро заминать подобные неприятные инциденты.

Оно и понятно. Торговля артефактами кормила весь город.

— Слуууушай, — протянул я. — А как бы мне пересечься с этими оценщиками?

— Да вон они, — Бердышев пьяно мотнул подбородком в дальний угол зала, где под жёлтым артефактным светильником толклись человек шесть. — Каждый год перед торгами сюда приходят и весь вечер играют в свою дурацкую игру. Скучные, до самого зубного скрежета.

Я пригляделся.

В углу вместо игрового стола стояла узкая высокая стойка, доходившая шестерым в сером до груди. На покатой столешнице в ряд лежали разрозненные вещицы. Тяжёлый перстень, потемневшая от времени табакерка, какой-то мелкий продолговатый предмет и ещё пара невнятных безделушек.

Один из мужиков накрыл предмет ладонью и замер. Второй мгновенно заговорил, отчеканивая слова, а остальные внимательно слушали и вразнобой кивали или качали головами. Потом ладонь медленно убралась, и по всей группе прошёл короткий сухой смешок.

— И во что они там играют? — спросил я, не отводя взгляда от стойки.

— Меряются, — фыркнул Бердышев. — Раз в год перед торгами собираются и меряются, кто из них лучший. Каждый приносит что-нибудь своё, из личного, чего остальные в глаза не видели. Выкладывает — и молчит. А прочие должны сказать, что это такое.

— И всё?

— И всё. Ни ставок, ни выигрыша, ничего. — Купец пожал плечами с искренним недоумением человека, который в жизни ничего не делал бесплатно. — Кто угадал точнее — тому весь год честь и хвала. Кто сел в лужу — тому весь год напоминают. Вот и вся забава.