Книга Восхождение Морна. Том 10, страница 7 – Сергей Орлов

Загвоздка была в другом. Хороший наследник и хороший правитель — это, как давно усвоил Пётр, далеко не одно и то же. Чтобы достойно представлять Империю, довольно благородства и открытого сердца. Чтобы удержать её в руках, нужно нечто прямо противоположное.

А Дмитрий был слишком мягок и слишком прям. Он верил людям прежде, чем те успевали дать к тому повод, и замечал опасность лишь тогда, когда отбиваться было уже поздно. На троне такого человека сожрут в первый же год, а он до последнего будет искать оправдания тем, кто его предал.

Вот и получалось так, что придворные искренне любили Дмитрия, и в этой всеобщей, ничем не омрачённой любви таилась его самая большая беда, о которой он сам пока даже не догадывался.

Александр, второй сын, напротив, почти не находил себе места. Он то поднимался пройтись вдоль камина, то снова падал в кресло, барабанил пальцами по подлокотнику, без конца снимал и надевал тяжёлый родовой перстень, и во всём его теле жило беспокойное, дёрганое нетерпение человека, для которого всякая минута покоя оборачивается мукой.

Он был младше брата всего на полтора года, но рядом со спокойным, уравновешенным Дмитрием казался не столько моложе, сколько вылепленным из другого, куда более грубого теста.

Всё в нём было резким — и черты лица, и тёмные горячие глаза, и дурная привычка перебивать собеседника на полуслове, принимая решение прежде, чем дослушает до конца. В нём ясно проступал покойный Пётр Третий, его родной дед, тот самый, что правил открыто, громко и сильно, и оттого продержался на троне всего восемь лет, пока Двенадцать Домов не свели его в могилу.

Сам же Пётр в это время неспешно и бессвязно жаловался не пойми кому, не то сыновьям, не то собственному кубку, на нерасторопность нового повара, на упрямый осенний сквозняк, что никак не желал выветриваться из дворца, и на посла из Франкии, не умеющего по-человечески съесть фазана. Слова текли из него ленивым ручейком, ни к чему не обязывая и никуда не ведя, и под этот мерный, убаюкивающий говорок Александр всё мрачнел, а Дмитрий, напротив, согласно и мягко кивал, словно отец говорил вещи, достойные самого пристального внимания.

В дверь покоев коротко стукнули, и, не дожидаясь дозволения войти, на пороге вырос Громобой. Появление командира Длани всегда неуловимо меняло самый воздух в комнате, и личные покои Императора не сделались исключением. Ступал он тяжело и ровно, и даже толстый южный ковёр не мог приглушить в его шаге той скрытой земляной мощи, от которой пламя в камине на миг приседало, а вино в кубках подёргивалось мелкой дрожью.

Бритая голова, тёмно-бурые линии земляной печати, что тянулись у него от скулы через лоб и уходили за самый затылок, и огромные плечи, заслонявшие собой едва ли не половину дверного проёма, делали его слишком большим для этой тёплой, обжитой комнаты.

Дмитрий при виде вошедшего почтительно склонил голову. Александр невольно подобрался и выпрямился, как подбирается молодой пёс при появлении матёрого волкодава. А Пётр радостно всплеснул пухлыми руками, едва не выплеснув вино себе на халат.

— Громобоюшка! Вернулся! Ну наконец-то, а я уж весь извёлся, всё думаю, куда ж мой верный защитник запропастился, кто мне расскажет, что там на белом свете творится. — Он заёрзал в кресле, тщетно пытаясь усадить гостя взглядом. — Садись, садись… ах нет, ты же не помещаешься в мои кресла, вечная с тобой беда. Ну стой тогда, раз такой большой уродился. Рассказывай. Ты ведь с юга вернулся, правильно? Там, говорят, страшно. Мёртвые земли, твари всякие, ходоки эти немытые. И как там, тепло ли хоть, не простыл?