Книга Восхождение Морна. Том 3, страница 39 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

— Молодец, — сказал я, не останавливаясь. — Теперь отжимания.

Он лежал неподвижно. Потом медленно, очень медленно повернул голову.

— Чё?

— Отжимания. Двадцать раз.

— Братан, — голос был такой, будто я предложил ему прыгнуть в вулкан, — ты видел мои руки? Вот эти вот?

Он поднял крыло и продемонстрировал ладонь — подростковую, с тонкими пальцами, которые росли там, где у обычных птиц был бы сгиб крыла.

— Вижу. И что?

— Они размером с грецкий орех! Как я на них отжиматься буду⁈ Они же сломаются!

— Не сломаются. Ты химера, а не цыплёнок. Давай.

— Это физически невозможно! Мой вес! Мои пропорции! Это противоречит законам!

— Каким ещё законам?

— Всем! Которые есть!

Он уставился на меня с выражением, которое должно было означать праведный гнев, но больше напоминало обиженного ребёнка, у которого отобрали конфету и дали взамен варёную морковку.

— Я тебя ненавижу, — произнёс он с чувством. — Реально ненавижу. Всей своей птичьей душой. Если она у меня есть.

— Есть. Я проверял. Давай, начинай.

Он кое-как поднялся, расставил крылья, упёрся кончиками в булыжник и попытался.

Получилось что-то среднее между отжиманием и конвульсией умирающей рыбы. Крылья разъехались в стороны, он ткнулся клювом в камень и выругался.

— Одиииин, — протянул я.

— Да пошёл ты!

— Двааа…

Он зарычал низкий, утробным звуком, который больше подошёл бы бешеному псу, чем птице. Я не знал, что голуби умеют рычать, но Сизый, похоже, умел много чего, о чём обычные голуби даже не подозревали.

И начал отжиматься.

Это было жалкое, душераздирающее зрелище. Крылья дрожали, перья топорщились во все стороны, клюв скрежетал по камню каждый раз, когда он опускался слишком низко. Из горла вырывались звуки, похожие на предсмертные хрипы. Но он делал. Через «не могу», через боль, через ненависть ко мне лично и ко всему несправедливому миру.

Может, из него действительно выйдет толк.

Первых зрителей я заметил, когда Сизый добивал пятнадцатое отжимание.

Двое парней в серых мантиях торчали у входа в общежитие и пялились на нас так, будто мы только что материализовались из воздуха вместе с цирковым шатром. Один держал в руках кусок хлеба и забыл его жевать, так и застыл с набитым ртом и отвисшей челюстью.

Я их понимал. Картина была, мягко говоря, нестандартная.

Полуголый парень во дворе Академии в такую рань бьёт воздух с такой скоростью, что руки размываются. А рядом отжимается, мать его, голубь. Причём отжимается со звуковым сопровождением, от которого покраснел бы портовый грузчик.

— Шестнадцать! Семнадцать! — Сизый считал вслух, и в его голосе было столько ненависти, что хватило бы на небольшую войну. — Восемнадцать, чтоб тебя черти драли! Девятнадцать!

Парень с хлебом наконец прожевал и толкнул приятеля локтем. Тот кивнул, и они начали шептаться, не сводя с нас глаз. Наверняка прикидывают, стоит ли звать санитаров или лучше просто сделать вид, что ничего не видели.

Пусть смотрят. Пусть рассказывают другим.

— Двадцать! — Сизый рухнул на камень и распластался крыльями в стороны. — Всё! Готово! Я труп! Похороните меня под этим фонтаном, чтобы я мог вечно напоминать тебе о своих страданиях!

— Перерыв пять минут. Потом бег по периметру двора. Десять кругов.

— Бег⁈ Какой ещё бег⁈ У меня ноги не сгибаются! У меня крылья отваливаются! У меня…