Книга Восхождение Морна. Том 2, страница 119 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

Серая мантия мелькнула в проёме и исчезла за поворотом.

Я стоял и смотрел ей вслед, чувствуя, как холод окончательно отпускает. Тепло возвращалось волнами, болезненными и приятными одновременно, и пальцы на ногах начали покалывать так, будто в них воткнули сотню мелких иголок.

Кровообращение восстанавливалось, и это было больно, но в хорошем смысле. В смысле «ты ещё жив, придурок, и даже ничего не отморозил».

Хорошая новость — ампутация мне не понадобится.

Плохая новость — я, кажется, только что влип во что-то, из чего будет сложно выбраться.

Хотя, если подумать, это тоже может быть хорошей новостью. Зависит от точки зрения.

Тем временем площадь ожила.

Не сразу, а с задержкой, как бывает после грозы, когда люди ещё несколько секунд стоят и смотрят на небо, не веря, что всё закончилось. Потом кто-то выдохнул, кто-то хмыкнул, и тишина лопнула, как мыльный пузырь.

— Это что сейчас было? — спросил кто-то справа, и голос звучал так, будто человек не до конца верил собственным глазам.

— Озёрова, — ответили слева. — Она… она ушла. Просто взяла и ушла.

— Да ладно. Та самая Озёрова? Которая в прошлом году Хромому Гришке три пальца отморозила за то, что он не так посмотрел?

— Она самая.

Голоса наползали друг на друга, путались, захлёбывались. Кто-то присвистнул, кто-то заржал, нервно и коротко. Толпа загудела, как потревоженный улей, и в этом гуле я различал обрывки фраз: «…видал, как она покраснела?», «…а он стоит и лыбится…», «…ушки, говорит, тебе идут…», «…либо он псих, либо у него стальные яйца…».

Последнее мне понравилось. Надо будет запомнить для мемуаров.

Ко мне подошёл Петро.

Выглядел он паршиво, и это ещё мягко сказано. Рожа опухла и начала наливаться лиловым, обещая к вечеру превратиться в нечто среднее между перезрелой сливой и задницей павиана. Один глаз заплывал, нос распух и торчал на лице как варёная картофелина, а из ноздрей всё ещё сочилась кровь, которую он размазывал грязной тряпкой.

— Слышь, — он говорил гнусаво, из-за чего слова выходили смешными и невнятными. — Ты это… ну…

Замолчал. Пожевал разбитыми губами. Сплюнул под ноги сгусток крови.

— Чего хотел? — спросил я.

Он потоптался, переступая с ноги на ногу, и почесал затылок свободной рукой. Для человека, который пару минут назад пытался раскроить мне череп топором, он выглядел на удивление смущённым.

— Ну, это. Насчёт топора. Погорячился. Бывает.

Я молча смотрел на него и ждал продолжения.

— Тут так заведено, понимаешь? — он развёл руками. — Приезжает всякий народ. Кто с понтами, кто без. Кто думает, что раз из столицы, так ему все тут в ножки кланяться должны. Надо ж как-то понять, кто чего стоит. Ну и… проверили тебя, короче.

— Проверили, — повторил я без выражения.

— Ага. На вшивость, типа. Мы ж не собирались по-настоящему… ну, там, калечить или чего. Так, поколотили бы немного, объяснили бы, как тут дела делаются. И успокоились. Местный обычай, можно сказать.

Занятный обычай. Интересно, много ли «проверенных» потом откапывали в канавах за городской стеной.

— И как? — спросил я. — Проверили?

— Угу, — он скривился, и непонятно было, от боли или от попытки изобразить что-то вроде улыбки. — Руки есть. Башка варит. Не ссышь. Тут таких уважают.

Он шмыгнул разбитым носом, поморщился от боли и отбросил тряпку в пыль.