Книга Пустующий трон, страница 156 – Кен Лю

— Живее! Живее! – подгоняла верховная шаманка. – Как за бараньей похлебкой в трапезной стоять да на красивых вдовушек глазеть, так вы первый в очереди!

Настоятель заработал быстрее. Даже богам приходилось мириться с переменами, что уж говорить о священнослужителях. Из-за правого плеча Пэа-Киджи теперь выглядывал громадный гаринафин с открытой пастью, как будто готовой в любой мир извергнуть пламя, а на левом сидел маленький сокол-минген весьма испуганного вида. Поверх традиционного платья дара к статуе приспособили плотную накидку из шерсти длинношерстной коровы, и настоятелю совершенно не улыбалось выбивать пыль из этого шатрообразного атрибута одежды, давно уже не стиранного и провонявшего стухшими благовониями. Поверх лысой головы божества нацепили громоздкий шлем из черепа взрослого гаринафина, и от одного взгляда на устрашающие верхние клыки, длинные, как мечи, настоятеля пробирала дрожь.

Завоеватели-льуку придерживались мнения, что местные боги являли собой «неверные трактовки» откровений Все-Отца и божеств Укьу. Покойный пэкьу Тенрьо не притеснял жрецов и всех, кто верил в Киджи, считая, что они помогают унять волнения в обществе. Его дочь Танванаки продолжала политику отца. Местным жителям дозволялось поклоняться Киджи и другим богам Дара сколько вздумается, но Танванаки тем не менее внедрила в ритуалы некоторые изменения, дабы отметить превосходство верований льуку. Во главе каждого храма поставили шаманов, чтобы приглядывать за жрецами и на корню задавить бунтарские настроения, ежели те возникнут. Опасаясь потерять храмовые реликвии и книги, настоятель был вынужден смириться с переменами, но то и дело размышлял, верно ли он поступил.

— Думаю, сегодня вообще обойдемся без обеда! – крикнула верховная шаманка. – Сами виноваты. Когда закончите здесь, нужно будет проветрить духовные портреты покойных наездников.

У спокойного озера Аризузо, расположенного в огромной кальдере, остановился караван. Подъем на вулкан вымотал лошадей, тянувших повозки, и возницы были вынуждены сделать привал перед последним рывком к храму Пэа-Киджи, уже маячившему вдали. Воины льуку патрулировали лагерь, а слуги и возницы из местных поспешили к воде, чтобы напиться самим и напоить лошадей.

Из небольшой повозки выпрыгнули двое детей, шести и семи лет, и помчались к озеру поплескаться.

— А где же соколы-мингены? – спросил старший, осматривая озеро из-под козырька ладони. Это был стройный светловолосый мальчик, чуть более смуглый, чем стражники льуку. В его манере держаться чувствовалось нетерпение, как будто ему постоянно было скучно и он не мог дождаться, когда случится что-нибудь новое. – Воку рассказывал, что они здесь водятся. – Мальчуган твердо и уверенно говорил на льуку и только название птицы произнес на дара с сильным акцентом.

Он сердито пнул воду, словно бы наказывая озеро за обман.

— Соколы живут не здесь, а на озере Дако, – ответила его младшая сестра. В отличие от брата, все ее движения и жесты были размеренными и как бы продуманными наперед. Она произносила слова с аристократическим выговором дара, которым восхитились бы в Пане, но не слишком уместном в Укьу-Тааса. – Мы его уже проехали, Дьу-тика.

— Не зови меня так, – недовольно ответил мальчик.

— Нам положено разговаривать на языке дара, – возразила девочка с легкой укоризной. – Отец сказал, что на жертвоприношение соберется много крестьян, и нельзя, чтобы они чувствовали себя неловко.