Книга Говорящие кости, страница 605 – Кен Лю

Он нырнул в море пламени и исчез.

— Мой брат должен быть похоронен по обычаю льуку, – сказала Дьана, подавив рыдание. – Его тело следует оставить на открытом месте в глуши, дабы оно стало пищей для клыков и когтей, зубов и клювов. Пэдиато савага – единственный способ позволить его духу обрести покой.

— Не согласишься ли ты на компромисс? – осведомилась Фара. – В конечном итоге Тодьу ведь настолько же дитя Дара, насколько и Укьу-Тааса. Что, если его тело будет помещено на открытом поле в огражденном пространстве и накрыто сетью на три дня, прежде чем…

— Нет! – отрезала Дьана и помолчала немного, чтобы вернуть голосу спокойствие. – Тодьу не может быть похоронен в императорской усыпальнице. Мой брат ненавидел все, что связано с… Дара. Я не могу предать его после смерти.

Слезы брызнули у нее из глаз, а плечи поникли под новой волной горя.

Фара вздохнула. Вести с Дьаной переговоры было необычайно сложно. Внимательная, серьезная, с абсолютно непроницаемым, скрывающим любые эмоции лицом, она сражалась за каждый пункт, каждый абзац, каждую логограмму в твердом намерении выторговать для льуку все возможные уступки. Вопреки любви к культуре Дара и прекрасному знакомству с ней – без сомнений, то был результат уроков Тиму – она подчас вела себя так, будто ее совершенно ничего не связывает с народом отца.

Иногда императрица забывала, что Дьана еще ребенок и доводится ей племянницей.

Сейчас она подавила порыв обнять плачущую девочку. Интересы и опыт обеих были столь различны, что их разделяла зияющая пропасть, перекинуть мост через которую оказалось совсем не просто.

— Похороны в значительной степени послужат сближению между льуку и местными. – Фара предприняла еще одну попытку осторожно уговорить Дьану. – Погребальные обряды гораздо важнее для живых, чем для мертвых. Если представить Тодьу членом императорской семьи, это станет важным символом как для льуку, так и для народа Дара.

— Он не символ, – процедила Дьана сквозь зубы. Перед глазами у нее стояло, отказываясь уходить, лицо Тодьу, перекошенное злобой и отчаянием. Сколько бы ни убеждала она себя, что капитуляция – единственный оставшийся для льуку выход, отогнать страшное видение, проигнорировать обвинения брата никак не удавалось: «Предательница! Трусиха!» Вина жгла ей горло подобно желчи. – Он мой брат и вовсе не член вашей семьи.

Фара нахмурилась:

— Думай, что говоришь.

Она задышала глубже, чтобы успокоиться. Нужно попробовать урезонить юную пэкьу.

— Переговоры и без того уже тянутся слишком долго, и ты должна видеть, что общественное мнение поворачивается против нас обеих. Двор Одуванчика находится под страшным давлением народа, требующего встать на позиции возмездия по отношению к льуку. Тем временем на Дасу и Руи уцелевшие таны из числа непреклонных, поняв, что непосредственная угроза гибели от жажды тольусы миновала, снова раздувают пламя превосходства льуку. Не далее как сегодня протестующие в Гинпене почти сорвали отправление воздушного флота, требуя перестать лечить льуку. А только что я получила известие, что группа танов льуку на Дасу перебила охрану и сбежала в джунгли, призывая к общему восстанию.

— Можно ли винить их в этом? – Дьана с вызовом посмотрела на тетю. – Джиа превратила священную тольусу в инструмент уничтожения нашего народа. Способна ли ты представить, сколько льуку умерли самым позорным образом: не на поле боя, но сражаясь друг против друга в мороке страшного недуга?