Книга Говорящие кости, страница 536 – Кен Лю

— Зиму нам не пережить, – сказала Гозтан. – Хранилища зерна и мяса пусты, наши воины и гаринафины больны. Перед лицом угрозы голодной смерти местное население наверняка поднимет восстание. Все льуку в Дара погибнут, и многие из туземцев тоже умрут. Тебе предстоит проложить новый курс для Укьу-Тааса.

— Неужели мне? – Дьана бросила взгляд на стоявшую рядом могучую женщину, и глаза ее задержались на ужасном боевом топоре в руке Гозтан: то была знаменитая секира Гаслира-сата, Укус Мира.

Уловив в голосе девочки страх, тан вздохнула. После всего случившегося сложно было винить бедняжку за подозрительность.

— Тебе нет нужды бояться меня. Я не вынашиваю честолюбивых планов. Я верно служила твоей матери, а до этого ее отцу, твоему дедушке. А теперь буду служить и давать советы тебе.

— Потому что я маленькая и мною легко манипулировать?

— Вовсе нет. – Гозтан помолчала, приводя мысли в порядок. – Знаешь, мы с твоей мамой познакомились, когда она была примерно одного с тобой возраста. И даже тогда я разглядела в ней два качества, сказавших мне, что из нее получится достойная пэкьу. Ты одной с ней природы.

— И какие же это два качества? Ага, знаю: искусство гаринафиньего наездника и харизма полководца? К несчастью, я не обладаю ни тем ни другим.

— А вот и не угадала. Во-первых, Танванаки умела отличать истинные истории от ложных. Во-вторых, она обладала состраданием, способностью видеть мир глазами других людей, чувствовать то, что чувствуют они.

Дьана невесело рассмеялась:

— И тем не менее мама не смогла распознать ложь Кутанрово, а также почувствовать, как чувствовал это папа, что Укьу-Тааса катится в пропасть.

— Не смогла, потому что ей не хватало еще более важного качества, которым в достатке был наделен твой отец. – Дьана вопросительно посмотрела на Гозтан, и та пояснила: – Мужества быть верным собственной природе.

Девочка тяжело вздохнула и отвела взгляд.

— Твоя мать жила в тени своего великого отца, веря, что исполняет его мечту о превосходстве льуку, – продолжила Гозтан. – Боясь показаться слабой, она очерствела сердцем, не обращая внимания на страдания местного населения, и добровольно закрыла глаза на последствия своих поступков.

— Я дочь своей матери, – сказала Дьана.

— Но также и своего отца.

Вокруг крупнейшего из погребальных курганов, на котором возлежала Танванаки, расставили кактусовые барабаны. Шаманы танцевали вокруг покойницы, воспевая подвиги пэкьу и стуча в барабаны. Поскольку Танванаки не оставила духовного портрета, эти голосовые картины призваны были подвести итог ее жизни. Голос Вспышки Гаринафина, слившийся теперь с ветром, отныне смолк навсегда.

— И в какую же сторону направлены тогда твои амбиции, если не к власти? – вдруг спросила Дьана.

— Ну, я бы не назвала это амбициями. Неподходящее слово. Скорее уж, устремления, – ответила Гозтан.

Она вернулась мыслями к жизни в Укьу, к тем дням, когда сражалась сначала за освобождение своего клана из-под ига надменных агонских танов, а потом во имя избавления от притеснений адмирала Криты. Гозтан помнила тот судьбоносный момент, когда пэкьу Тенрьо впервые обрисовал мечту о новой родине льуку в богатом плодородном Дара. На память ей пришла та ночь, когда она рассталась с единственным сыном, которого воспитала наполовину льуку, наполовину дара, и отправила его в большой мир на поиски дома.