Книга Говорящие кости, страница 364 – Кен Лю

Лиру, Лиру, что такое любовь? У истока стою твоего, Он же в устье твоем. Дай глоток отопью, Ты ж ему передай поцелуй.

Даму, Даму, что такое любовь? Дикий гусь, вестник бури, Одиноким махает крылом, устремляясь на юг. Передай ему весть от меня, будь мне друг. Ах, тоскует ли он? Не забыл ли меня?

Замерзшие пальцы потеряли чувствительность, поэтому Саво поднес шелковый платок к лицу и касался восковых логограмм кончиком носа, читая и перечитывая каждую. Поскольку платок хранился у самого его сердца, воск был мягким и теплым от жара тела. Саво словно бы вновь касался нежной кожи поэтессы, той девушки, которую любил всей душой и сердцем.

Слезы замерзли у него на щеках. Воск затвердел на снегу. Увы, им суждено жить в разлуке, как дикому гусю в небе и золотому карпу в пруду: ни один из них не способен обитать в царстве другого.

Саво сложил платок, поместил его обратно в шкатулку и сунул под плащ, поближе к сердцу. Он сидел неподвижно, полностью погрузившись в себя, не обращая внимания на падающий снег и сгущающиеся сумерки.

Время шло.

Где-то в лесу заухала сова. Вздрогнув, Саво вышел из оцепенения. Вдалеке в небо поднимался дымок.

Он попытался встать, но тут же снова рухнул обратно: бедняга так ослаб от голода, что онемевшие на морозе ноги дрожали и отказывались держать его.

«Наверное, какой-нибудь охотник не сумел вернуться домой из-за снегопада и развел в лесу костер, – подумал Саво. – Вот отдохну немного, соберусь с силами и пойду попрошу у него немного еды».

Снег больше не казался ему холодным. Дрожь в руках и ногах прекратилась. Точнее сказать, он больше не чувствовал конечностей.

Юноше стало страшно. Если он сейчас здесь уснет, то никогда уже не проснется. Надо встать и идти. Но как бы Саво ни старался, тело отказывалось повиноваться. Наконец, словно измученный утопающий, он перестал барахтаться и отдался в теплые объятья ледяного снега.

Ему было очень хорошо: тепло и уютно.

«Может, я умер?»

Глаза открывать не хотелось. Пока они закрыты, еще можно думать, что ты жив. Если у него не получится поднять веки, то, стало быть, надежды нет.

Но попытаться тем не менее нужно. Следует взглянуть в лицо правде. Вопреки опасениям, Саво все-таки сумел открыть глаза.

И ужаснулся.

Из темноты на него смотрело лицо демона: выпученные глаза без зрачков, как у акулы или гаринафина; острые и направленные вперед волчьи уши; торчащие из пасти клиновидные зубы, готовые вонзиться в глотку несчастной жертве; закрученный язык, на добрый фут вывалившийся из пасти.

Саво закричал и попытался отползти назад, но уперся спиной в стену. Бежать было некуда.

Шаги, мечущийся свет, озабоченные крики. Он даже обрадовался, почувствовав, что снова проваливается в беспамятство.

Когда Саво очнулся снова, было уже светло. Рядом сидел какой-то старик в простой холщовой рясе монаха и ложечкой вливал ему в рот что-то теплое и вкусное.

Молодой человек подавился и закашлялся. Старик отставил котелок в сторону и помог Саво повернуться на бок.

— Все хорошо, – сказал он. – Ты просто очень долго голодал, дай организму привыкнуть.

Саво закашлялся еще сильнее – не от супа, а от удивления. Старик обращался к нему на языке льуку.

Юноша сообразил, что на нем нет больше жалких тряпок, которые он носил вот уже много месяцев. Должно быть, переодевая его спящего, старик увидел шрамы на спине и распознал в них знаки тана-тааса.