Книга Удачливый детектив Лаки-КэШ, страница 28 – Дмитрий Лоом

— Я бросаю кость. Мы с Элоизой загадываем число. Если она выпадет, это знак, что мы на правильном пути, что наша удача сильнее ее вмешательства. Если нет… значит, Тень сильнее, и, возможно, нам стоит… пересмотреть стратегию.

— Это безумие! – воскликнула Элоиза. – Ты просто хочешь сыграть в кости! Решать нашу судьбу с помощью куска кости!

— Азарт – это всегда безумие, дорогая моя, – парировал Лаки, перекатывая кость в ладони, ощущая ее знакомый, успокаивающий вес. – В этом его прелесть. Это чистый вопрос, лишенный шелухи. И вселенная, или то, что за ней стоит, иногда любит отвечать на чистые вопросы. Итак, какое число?

— Четыре, – неуверенно, почти неслышно прошептала Элоиза.

Лаки встряхнул кость в кулаке, шепнул ей на ухо старую игровую мантру отца: «Не подведи, старушка», и бросил на стол. Кость закрутилась, подпрыгнула, затанцевала на деревянной поверхности…

И в этот миг погас свет. Не только в мастерской. За окном с воем пронесся внезапный шквальный ветер, застучав ставнями и поднимая с земли вихри из пыли и мусора. В мастерской воцарилась кромешная, густая тьма, нарушаемая лишь мерцанием экранов умершей электроники.

— Что произошло? – испуганно спросила Элоиза, ее голос дрожал в темноте. – Опять она?

Лаки не ответил. Он щелкнул своей зажигалкой. Пламя, ровное и уверенное, вспыхнуло, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены. Свет осветил стол. Кость лежала неподвижно, показывая четкую, недвусмысленную шестерку.

— Не четыре, – разочарованно, с горькой обреченностью прошептала Элоиза.

— Неважно, – сказал Лаки, глядя на пляшущее пламя, в отблесках которого читалось нечто древнее и равнодушное. – Важно то, что она отреагировала. Она потратила энергию, устроила целое представление с затемнением и ураганом, чтобы помешать простому, глупому броску костей. Она не просто заметила нас. Она боится. Боится того, что мы можем сделать с этим устройством. Боится того, что мы можем найти ту самую частоту и вызвать ее на дуэль на своих условиях.

Он потушил зажигалку, и в наступившей темноте его голос прозвучал обреченно-торжествующе, словно доносясь из-под земли, где прячутся самые старые и самые упрямые надежды:

— Значит, мы на верном пути. Она не просто заметила нас – она тратит силы. Она пляшет вокруг нас с бубном, устраивает цирк с затемнениями и падающими горшками, лишь бы сбить с толку. Она пытается остановить нас, потому что мы представляем для нее угрозу. Настоящую. Не того масштаба, что был у Арчибальда – он хотел ее перехитрить, подчинить, впрячь в свою колесницу. А мы… мы просто хотим сыграть с ней в кости. И это ее пугает больше всего. Потому что против расчета она может выставить свой расчет. Против силы – свою силу. Но против простого, глупого, человеческого «а давайте попробуем» у нее нет защиты. А раз так, у нас нет выбора. Мы должны идти до конца. Потому что если она боится, значит, у нас есть шанс. Пусть призрачный. Пусть один из миллиона, из десяти миллионов. Но это шанс. А за шанс, как известно, я готов поставить все. Все, что у меня есть. Даже против ветра, который дует прямо из горла самой пустоты, того самого ветра, что задувает свечи реальности и заставляет законы физики нервно поеживаться.

Свет снова зажегся, как ни в чем не бывало, с тем щелкающим безразличием, с каким мир всегда возвращается к норме после маленьких апокалипсисов. Он вернул мастерской ее привычный, уютно-хаотичный вид: груды деталей, мерцающие лампочки, разбросанные чертежи. Но что-то в воздухе изменилось безвозвратно. Кость по-прежнему лежала шестеркой вверх, белая точка на темном дереве. Но теперь эта шестерка казалась им не проигрышем, а вызовом, брошенной перчаткой. Вызовом, который они были намерены принять, поднять и вложить в него всю свою волю, все свое отчаяние и всю свою веру в тот единственный шанс из миллиона. В воздухе все еще пахло озоном и грозой, но гроза эта была не на небе, а здесь, в этой комнате, запертая между четырьмя стенами, и ее раскаты, не слышные никому другому, отдавались в их ушах оглушительным гулом, предвещающим бой, ради которого они собрали это странное, жужжащее устройство и вступили в игру, ставкой в которой была сама ткань бытия.