Книга Лут, страница 82 – Евгения Ульяничева

Полихромный язык Эфората был куда сложнее, целая палитра откликов, отбликов, смысловых оттенков, люди так не усложняли.

Но кожа. Но волосы. Но глаза.

Нил задумчиво и выразительно-сухо пощелкал ножницами. Оловянный невольно втянул голову в плечи, косясь на старшего товарища. Первому не нравилось вдохновленное лицо музыканта, но идти на попятную было поздно.

— Ты со своей породливой белизной как голый Третий на снегу, очень выделяешься. Острижем косички, перекрасим, как сведенного коня, и можно будет думать о маскировке.

— А теперь о ней нельзя думать?

— А теперь, ихо, просто молись, чтобы краска взялась черной, а не синей в ультрамарин. Тогда придется брить под ноль.

Оловянный зажмурился и искренне попросил у Лута милосердия и понимания. Старался сидеть на заднице ровно, не вертеться и не волноваться, пока музыкант вволю дербанил его волосы, хрипловато напевая и периодически ругаясь.

— Ну, как-то вот так, — заключил Нил.

Лин открыл глаза. Уставился на свое отражение в почерневшем осколке зеркала, любезно подсунутом Крокодилом.

Глубоко вздохнул.

Он был темноволос истово, изо всех сил. Казалось, воронение даже на кожу бросало отблеск. Крокодил без сантиментов обрезал длинные волосы чуть ниже мочек — сначала хотел отхватить пряди по плечи, но малость просчитался и пришлось укорачивать. Стрижка получилась довольно оригинальной, с характерным почерком художника.

Гаера бы удар хватил, подумал Лин. Брат любил плести ему косички в перерывах между зверствами. С надеждой уточнил, осторожно трогая пальцами собственное отражение:

— Теперь я не сильно похож на Первого?

— Ну… Если сильно не присматриваться… не придираться… то да, почему нет? — расплывчато ответил Нил, и Лин ничего не понял. — Так говоришь, у тебя корабеллка в порту?

* * *

Судьба любила и баловала Нила с самых ссаных пеленок — по крайней мере, так верил сам парень. Вот и тут на росстани метнула ему под нос справную тарелку паэльи. Кушай, мол, не обляпайся.

Ну правда, кому бы еще выпал шанс ухватить такого Первого?

То, что юноша слеплен из другого теста, Крокодил понял с той первой, ответной улыбки. Его можно было приручить. Воспитать. Нил разбирался в людях. С таким ртом и такими глазами парень сам напрашивался.

Люди, подобные Фату, на раз чуяли слабость и болезнь инаковости.

Нил не стал бы влезать — еще не хватало строгать себе врагов — но мальчишка был Первым, а значит, его можно было разыграть на благодарность Эфората, или на личную привязанность. Все Первые воины, а это полезно и хорошо — благодарный спасенный под рукой, что в ситуации Нила было — ха-ха — спасением. В общем, аргументы «за» перевесили контраргументы и Нил едва успел. Парень и без него прекрасно бы ушел, тем более, как оказалось, у него была своя корабелла.

Пришлось Нилу пустить в ход свой длинный язык.

Мальчик слушал, развесив уши — доверчивый оказался.

Крокодил всегда был везунчиком.

— Воронку пасут, — шепнули ему, когда они с Лином продирались через мощный встречный поток спешащих на работу; множество людей приезжало на Хом с соседних, не столь богатых, зато более дешевых для проживания и жизни вообще.

Занывшая с утра мокрель никому не прибавляла настроения, зато ослабляла бдительность.

За что Крокодил любил дождь, так это за возможность спрятать в нем свою рожу.