Книга Лут, страница 76 – Евгения Ульяничева

Ему было страшно и — до холодного кончика носа — любопытно.

Понимал, что будет привлекать внимание, белой кожей и синими глазами. Сидеть же, забившись куда-то в ночлежку или вовсе не покидать корабеллу, было разумно, но слишком скучно. А Хом… сколько людей он содержал… Они были пестрые, беспорядочные все, смешанные, смешные, легкая мозаичная толпа из разных возрастов и полов. Будто сонм снов. Двигались как и куда хотели. По делу и без дела, смеялись, ругались, молчали, пахли, и у Первого начало ломить виски от обилия цветовых впечатлений.

Столько всего сразу.

Не удивительно и задохнуться.

Кончики пальцев ныли — немедленно перелить всю эту палитру на бумагу, в альбом, прихваченный из Башни. Отправляясь гулять по городу, Оловянный догадался оставить на корабелле сумку, но захватил с собой альбом и карандаш — этого вполне хватало для скорых зарисовок.

Первый бродил без схемы, дурея, глазея по сторонам, замечая все и не замечая ничего вокруг, а потом — услышал и почти сразу увидел.

Музыкант сидел на кайме рассыпчатого водяного бассейна — фонтана — зажав между бедрами диковинный инструмент. Его длинное имя крутилось у Первого на языке, что-то среднее между вилами и фиолетовым, на сурдо…

Звук был живой. Животный. Словно голос, бархатный, глубокий, теплый. Он обволакивал, от него приятно тянуло в животе и сжималось сердце. От него по хребту прокатывались мурашки. Под руками человека рождалась музыка — самая прекрасная, которую только доводилось слышать Лину.

Оловянный забылся, прикрыв глаза.

Красивого в мире за пределами фракталов Эфората оказалось с избытком. Лут — сам по себе — казался вместилищем, шкатулкой диких, самородных огней, игралищем дурных затей и странных созданий, и каждый Хом отличался от другого собственным нравом, врожденной уникальной чертой. Лину скоро прискучил вдоль и поперек исхоженный Пал. Ему хотелось жить — дальше, быстрее, больше.

Пока была такая возможность.

Теперь, оказавшись на свободе, под живым ветром, Первый знал, что не повернет обратно.

Музыка еще играла, еще отзывалась в ушах и в самой середине живота, когда его вежливо потянули за локоть. Первый, оглушенный впечатлениями, растерявший настороженность, обернулся и встретился взглядом с человеком. Успел отметить нездоровье — цвет оплывшего лица, и желтые белки глаз, и едкий ацетоновый запах — прежде чем что-то тонко стрельнуло в голое запястье, и этот же человек заботливо подхватил его.

Музыку выхватили из ушей, краски вылиняли до ознобно-серого.

— Да помогите мне, идиоты, — прошипел незнакомец, и Лин, не выдержав подступившей дурноты, прикрыл глаза.

Всего на миг.

Когда открыл их вновь — вокруг стояла ночь. Объемная, прозрачная, как овощной бульон, разбавленная цветными приправами огня и говора.

Лин двинулся ей навстречу и, отвечая порыву, звякнули цепи браслетов. Руки были растянуты вверх и в стороны, словно крылья бабочки, запястья сжимали железные скрепы на коротких крепких звеньях, а от разноглазой публики юношу отделял стальной сачок клети.

Гомон вокруг стих. Лин мотнул головой, усилием воли разметав оставшуюся муть. Вгляделся. Под браслетом саднило. Должно быть, его ударили коротким разрядом тока. Даже Первые не были резистентны к подобному воздействию…

Застали врасплох… Как стыдно!