Книга Лут, страница 74 – Евгения Ульяничева

Башня выросла.

* * *

Если бы Гаер верил в справедливость Лута — а он не верил — он бы решил, что вот и сбылось, Молли вернулась. Их имена были даже созвучны, Лин и Молли, как будто песня Хома Вепря. Первый, чужой ему ребенок, так же зевал, морща нос, краснел легко и тонко, творил увлеченно, покусывая карандаш и костяшки пальцев, от его затылка смутно пахло красками и чем-то фруктовым, сладким. Увидев его впервые, Гаер слегка поехал. Выцарапал парня у Оловянных, разорил гнездо, нарушив негласное соглашение Башни и Эфората.

Забрал себе.

А теперь — по справедливости же все, по справедливости — Лина забрали у него.

Из дома. Из логова. Из рук.

Надо вернуть.

У Нила, прозванного Крокодилом — не за красивые глаза, не за калечные руки — никогда не было беспросветно черных дней. Нил был оптимистом. Гребаным оптимистом, как говаривали его дружки. Скучать ему было скучно.

Он находил хорошее в любом дерьме, а уж дерьма в его жизни откровенно хватало.

Хорошее дерьмо. Хорошая жизнь.

С такой бандурой не побегаешь, да, Нил? Кивали на виолончель.

Такой инструмент, с притворным вздохом отвечал Крокодил, выразительно заводя большие пальцы за шлевки и покачивая бедрами.

Собеседники в охотку гоготали.

Хом Равенна был многолюдным и многословным, слоеный слоновий пирог. Ему нравился Крокодил, а Крокодил испытывал самые теплые чувства к нему. Жаль только, что на все взаимные ласки оставалось так мало времени.

Нил приметил за собой, что, когда смерть начинала дышать в затылок, он машинально — и безрезультатно, конечно — искал взглядом часы.

Люди здесь были благосклонны к Нилу и его музыкальным упражнениям. Весьма гармоничным, в окружении выложенных мозаикой стрельчатых строений и площади, так ладно-странно скроенной из прозрачной ясноглазой смальты, фонтанов и краснолапых голубей.

Низкий, бархатный голос виолончели был словно зрелый мед, наполненный серебром лунный серп, будто вибрирующая сердцевина океана. Нил прикрывал глаза, жмурясь от ощущения теплой растянутой силы, от власти под его руками — он играл скорее для себя, нежели для зрителя.

Для толпы у него было много других фокусов в запасе, куда более ярких и острых, под соусом улыбок и рассыпчатого южного говорка, но гастролировать он не собирался. Вежливый гость не лезет без спроса в чужой холодильник. Нилу всего-навсего хотелось переждать полдня, билет на вечерний рейс тэшки лежал во внутреннем кармане, чужое имя, чужие лутоны, чужая судьба, как обычно.

Ах, эти лутоны… Публику он тешил точно не ради денег. Лутонов, блескучей этой чешуи разноименной формы, масти кровавого золота, он в жизни своей перевидал немало. Все утекало, все уходило. Нила обогащение не волновало. Добро же — в Луте верили, что лутоны есть ничто иное как ошметки некоего существа, некогда осмелившегося противостоять Луту и жестоко им разбитого. Лут разметал части противника по всему живому пространству, и люди говорили, что если бы собрать, да сложить все лутоны вместе, то существо возродится… Сказки, сказки.

Юношу с кобальтово-синими глазами приметил сразу.

Он стоял — один в толпе, один на один с ней — и смотрел. Так, как никто никогда раньше. Как будто вообще впервые видел человека, управляющего музыкой. Или впервые слышал-слушал ее, живую, жаберную, трепещущую, а не суррогат памяти ихора, не шелковистую начинку абалонов. Дышал, приоткрыв рот, иногда опускал веки, обморочно вздрагивая бледными ресницами.