Книга Лут, страница 118 – Евгения Ульяничева

Тот скосился вниз.

Выпь понял. И, прежде чем Эуфония успел испугаться, вынул его из пустой полыньи, отбросил на твердую поверхность. Эуфония перекатился, приподнялся, дико оглядываясь, и увидел — его. Идущего к нему спокойным, быстрым шагом. Неотвратимым шагом смерти.

— Манучер, — сказал Эуфония последнее, что велели ему сказать.

Выпь задел самым концом дикты, толкнув в висок, но Эуфония обмяк, свалился как срезанная с нитей кукла. Выпь нагнулся, хозяйственно-хладнокровно сдернул с отголоска крепление для дикты, себе на пользование, после ухватил за ноги и потащил.

К гробнице-грибнице, к кругу саркофагов, к одной из пустующих лож.

Он не чувствовал ничего особенного, только монотонный гул, накатывающий и откатывающий. Эуфония хотел убить их. Его, Ивановых.

Юга.

Второй мотнул головой.

Уперся ладонями в крышку гроба и встретился глазами с Третьим. Тот молчал, обычно смуглая его кожа казалась маской из пепла.

— Убери руки, — тяжко прорычал Выпь, — отойди!

— Выпь…

— Отойди!

Толкнул крышку, едва не свалив ее на ноги Третьему. Нагнулся, в одно плечо подхватил долговязого Эуфонию и перевалил через высокий борт короба корабеллы. Тот лег неудачно, боком, и Выпь подтолкнул его грубо, точно неживое, будто кусок мяса.

Потянул обратно крышку — так, что на лбу и руках вздулись жилы.

Крышка тихо клацнула. Открыть ларец изнутри было невозможно.

— Пошли отсюда. Корабеллы перетащим и — все.

— А не слишком ли круто, а, пастух?

— Нет, — ответил Выпь. Желваки и посветлевшие глаза сказали больше. — Он хотел убить тебя. И убил бы. Поэтому — нет.

Юга обернулся последний раз, задержал взгляд на запертом в хрустальном ларце существе.

— Выпь…

Второй больно стиснул его локоть, притянул к себе. Заглянул в глаза — сверху вниз, свободной рукой удерживая обагренную дикту.

— Манучер. Так он сказал. Меня зовут Манучер.

Всадник полудня.

— Выпь, — упрямо повторил Юга, вглядываясь в светлые от злости глаза.

Он впервые видел Выпь таким. Не знал, что он способен вот так поступить с живым существом. Не знал, что думать, что говорить.

Одно помнил твердо — нельзя отворачиваться. Выпь потерял равновесие, и его делом было подставить плечо.

Второй медленно выдохнул. Ссутулился, злой огонь в глазах пригас.

— Прости, — сказал, отпуская руку Третьего, — нам надо уйти отсюда.

— А как же Рыба?

— Мне она не к чему. Пусть остается с истинным хозяином.

Корабеллы перетащили на Еремию, дружно и не особо бережно, будто бревна на субботнике. Спешили, стараясь быстрее управиться и покинуть чрево Рыбы.

Дятел все нудел, что Второй редкостный мудак и зря упаковал старшего в гроб, иначе можно было бы прихватить Рыбу с собой, а это небывалый куш… Раздраженный Волоха цыкнул ему заткнуться. Уходили очень быстро, оставляя позади Рыбу и ее владельца.

Выпь ни разу не обернулся, лишь крепче сжимал прихваченную дикту. Чистую, без единого надреза и без единого кольца.

Медяна нерешительно вилась подле, не смела подступиться и злилась на себя за эту бабскую робость. Волоха в ее сторону не смотрел, Дятел помалкивал, а длиннокосый тьманник как сел подле флага, так и остался там, будто спиной прилип. Левую скулу Волоха присобрал ему скобами, но Медяна привыкла, что синяки и раны с Третьего сбегают, словно с гуся вода.