Книга Лут, страница 117 – Евгения Ульяничева

* * *

Все должно было быть не так.

Он вел парня к себе, ощупывал его голос, сдержанный придумкой огарков. Он должен был стать учеником Глашатого. Глашатай знал, какие знания передаст ему, а какие — замолчит. Но он пришел не один, в компании Третьего, в присутствии врага, и это смешало все карты.

И его голос был странным.

Ставленным кем-то другим. Не Вторым, не человеком, другим существом. Инаким.

Выпь — так он себя называл — еще не мог им управлять. Крик боли, Истинный Глас, порвал якорные цепи, будто они были сотворены из бумаги. Те, кто его услышал…

Эуфония замер. Застонал.

Его использовали, разыграли втемную. Кто-то другой отлично знал, что вытащить из Второго Истинный Глас может только он и только так, только здесь.

Выпь услышали. Манифест Истинного Гласа открыл дорогу воплощению Тамам Шуда и его Хангарам. Эуфония знал, чем ознаменуется их появление в обитаемой зоне Лута.

Они будут идти на Глас, как на огни маяка. И чем дальше Выпь будет от него, тем лучше. Эуфония не собирался вляпываться в новый Триумвират.

Ему хватило.

Пора было кончать с этим.

Эуфония сделал шаг назад и запел.

Второму еще только предстояло узнать, как много песен существует. Песня жизни, песня смерти, старости, цветения, песня лжи и правды. Ни в одной из них не было ни единого слова, и звукосочетания нельзя было воспроизвести на листе или ихоре, потому что люди, слышавшие эти песни, слышали их не ушами.

Обманывались те, кто считал правдой существование Книги Песен: сотворить такое огаркам было не по силам.

Отголосок пел, опустив дикту, глядя в охристые глаза долговязого сородича, и Рыба разворачивалась, чтобы начать погружение. Чтобы уйти еще дальше.

Выпь медленно улыбнулся.

Эуфония поперхнулся. Схватился за горло, восстанавливая дыхание, и упустил момент, когда Выпь легко перекатил по плечам порожнюю, пустую, слабую дикту — и ударил.

Еще. И еще. Потом Эуфония успел заблокировать новый удар, но Выпь наступал, шел плавным, скользящим, крупным шагом, и лицо его стало деревянной маской, только глаза горели.

Голос поджег его изнутри — Эуфония собственноручно снял оружие с предохранителя, разбил лампу, сдерживающую пламя. Второй гнал его к тяжам, туда, где под переплетением рыбьих жил жила бездна. Эуфония чувствовал ее приближение спиной, затылком, но продолжал отступать и защищаться. Знал— стоит остановиться, и это выльется в меру его жизни.

Выпь сломает его, как игрушку.

Глашатай не предупреждал об этом. Но, видит Лут, как оказались они похожи.

Тяжи просели под пятками, натянулись, зазвенели, и Рыба марионеточно-обморочно повела глазами. Лут знает, сколько способов управления она в себе содержала, и тяжи были лишь одним из многих вариантов.

Эуфония пятился, отбиваясь от наседающего Второго. Его дикта — с молочными зубами, едва народившаяся, оствервенело-белая, рубила воздух как матерая дикта Глашатого. Чуяла руки, чувствовала огненные жилы хозяина.

Брала от него силу и выплескивала на голову Эуфонии.

А потом Эуфония оступился.

Тяж ли разошелся или его просто не оказалось в том месте, куда он поставил ногу, но пропасть схватила его и дернула вниз, подло, как рука из-под воды.

Эуфония хрипло вскрикнул. Выпь схватил его, сам без труда припав на колени, в оплетку тяжа.

— Где остальные? — повторил свой вопрос, глядя в глаза отголоску.