Онлайн книга «Сирингарий»
|
— Мне с того что? — посмеялся Горий, руку на плечо Сумароку положил. — Не ядовито питье в том стекле, не гнилостно брашно. Тварь утрупишь — почет тебе. Сумарок плечом дернул, скинул руку. Молвил сердито: — Дщерь ваша разумница, зря к ней не склоняетесь... Горий не смутился, только брови инеистые поднял. — Путаешься ты, чаруша. Нету у меня дочери, да и жены я себе не брал. Ну так что? Сладили? — Пожалуй, что возьмусь. Только наперед слово дайте: коли и мне тварь не по силам окажется, отступитесь, не станете больше никого посылать. Горий засмеялся хрипато. — Смотрю, себе на уме ты, чаруша. Что же, пусть так. Слово мое: коли ты не справишься, брошу затею. На том руки и пожали. * * * — Ольна! — выкрикнул Сумарок в ночь теплую, дышащую, большеглазую. — Ольна! Обернулся — стояла девица рядышком, очи долу. — Зачем же ты неправду мне сказала? Зачем воду мутила? Вздохнула на то девушка, опять начала ленту перебирать в волосах. — Верные твои слова, чаруша, виновата я перед тобой. Сперва думала прибрать, как остальных. Горий, зверь хитрый, сам в капкан не сунется, чужими руками жар загребает. А ты другой оказался. К моему роду-племени ближе, чем к человекову, к скоту хлебному, к паксам... Резануло словцо по живому. Кнут раз его вскользь проговорил, когда на людей осерчал. Паксы, сказал, как сплюнул. Задело это Сумарока, поругались тогда крепко едва ли не впервые... — Кто же ты, Ольна-девушка? Вместо ответа Ольна положила легкие руки на плечи Сумароку, потянулась, коснулась губами губ. — А я, чаруша, к Зыбке кувадкой приставлена, — прошептала на ухо. — Нас, таких, много, сметы нет. Целый хоровод, и у каждого — свои лялечки... И расступился песок под ногами, ухнул Сумарок, будто с обрыва шагнул. * * * Смотри. Смотри. По векам точно лепестком провели — прохладным, от росы влажным. Сумарок вскинулся. Был он ровно в какой горнице не горнице, пещере не пещере...На полу сидел, гладком да сером, а вокруг — столбов стеклянных понаставлено. В столбах тех вода зеленая да лазоревая, а в воде той, в тенетах... Сумарок поднялся торопливо, выдохнул-вздохнул. — Таковы мои деточки, таковы мои лялечки, — Ольна подступила со спины, по волосам провела. — А я им колыбельные пою, я им пробудиться не даю. От людей берегу, а людей — от них стерегу. — Так вот каковы те змеи, что свет солнечный пьют, день коротят? — Больше неоткуда силу брать, Сумарок. А без силушки огневой исчахнут, сгибнут мои деточки. Не по сердцу мне Змиев день, а и поделать ничего против не могу... Сумарок двинулся вдоль столбов. Коснулся стекла ладонью — тускло, неверно загорелись пластинки браслета. Вода же в том столбе будто взволновалась. Сумарок отступил, руку отнял. — Что это? Кто это?... Ольна промолчала, смотрела внимательно. Лицо ее, бледное, точно новина, в отсветах чужих огней вовсе неживым сделалось, кукольным. — Скажи, Ольна, тебя я вижу, потому что чаруша? — Не только поэтому, — вздохнула Ольна, словно решилась. — Только не мне тебе о том говорить. Не неволь меня, не мучай, не спрашивай про то... Сумарок еще осмотрелся. Чудно ему было. — Что же содеется, коли стронет Горий зыбун, коли встревожит твоих деточек? Ольна глаза прикрыла, головой покачала. — Худое грянет. Большая зима. Большая зима, повторил себе Сумарок. В голове загудело. Закачался пол, ровно плот с девушками-невестами, ровно лодка с рыбаками... |