Книга Сирингарий, страница 103 – Евгения Ульяничева

Развлекали-тешили гостей скоморохи ловкие да музыканты, а после, как унялись скоки-голки, вышли к гостям девушки-красавицы. Поклонились; две девушки играть принялись, на свирели и гусельках, прочие запели.

Хозяин, покуда прочие девушками-певуньями любовались, к Сумароку склонился, за локоть тронул.

— Ты, вижу, поумнее прочих будешь. Пойдем, молодец. Расскажу-поведаю, на чем богатство мое держится.

Сумарок поднялся, следом пошел.

Что сказать, известную хоромину себе Горий справил. Дерево золотое, резьба да роспись, посуда и уборы всяческие, потолки высокие, окна — стеклянные...Пожалуй, прикинул Сумарок, в таком богатом доме он и не бывал.

Да и жить, наверное, в подобном не стал. Возвел бы сруб подле реки, чтобы лес неподалеку...

Горий привел в горницу, вперед себя пропустил, створы резные замкнул. Оглянулся Сумарок, огляделся. Покачал головой.

Вместо тканных дорожек — ковры, а стены сплошь в стекле да зеркалах. Убранство богатое.

Горий, из кубка прихлебывая, за Сумароком смотрел.

— Нравится? — спросил, когда чаруша против измысленной из стекла лебедушки встал.

Лебедушка была та точно живая — изогнулась, бедная, крылья распростерла, в сердце стрелу приняв...

— Дивное дело, — отозвался Сумарок, осторожно, концами пальцев, маховые перья потрогал. — Видывал я стекло лесное, зеленоватое. Это же чистое, прозрачное, как небо весеннее.

— Твоя правда, Сумарок. То стекло не лесное, то с песка белого сделано, с песка-зыбуна. Чистоты несказанной! Погляди-от, какое зерцало отлито!

Поглядел Сумарок. Не покривил Горий: никогда прежде не видал он подобной чистоты. Ровно не отражение, ровно двойник его по ту сторону стоял, смотрел пристально.

Рукой пошевелил, головой покрутил, ногой подвигал — отражение в точности исполнило.

Аж жуть взяла.

Пожалуй, что впервые Сумарок себя в рост смог узреть, таким, как есть, таким, каким другие его видели...

Задумался, засмотрелся, а Горий зачем-то близко встал, к волосам склонился — Сумарок отшатнулся, чуть зерцало чудесное лбом не расколошматил.

Горий отступил как ни в чем не бывало.

— Дивная масть у тебя, Сумарок — ровно злато-солнце в листьях рдяных осенних играет-нежится. Прежде не встречал подобной.

— На ярмарке лошадной у каждой второй хвост таков, коли любо — берите, не прогадаете...

Гордий посмеялся такому ответу, наново на зерцало указал.

— А глубина какая! Сам думай, сколько за такое вот глядельце можно выручить?

— Думаю, что немало, — отвечал Сумарок осторожно.

— Больше, чем немало, — сказал на то Горий, улыбнулся хитро, — известно мне, Сумарок, что не только удалью да смекалкой похвалиться можешь. Люди сказывают, ты чаруша?

— Люди верно говорят.

Горий кивнул.

Поставил кубок на столик-гнутые ножки.

— Слово у меня к тебе, чаруша. Пески те белые-горючие тварь сберегает. Я бы кнута умолил извести дрянь, да только нету кнута рядом. Мои работнички той твари стерегутся, за лопаты не берутся. Молодцев посылал, так не вернулись, запропали с сапогами, с гордыми речами...Щедро заплачу, коли сладишь. Хочешь — деньгами, хочешь — словцо замолвлю перед вертиго. Им такие молодцы нужны, и видели они тебя на играх богатырских, потрафил ты им...

Сумарок нахмурился.

— Доброе ли дело замыслили? Из-под земли песок вышел, в землю и уйдет. Стоит ли из него поделье ладить, зеркала лить, посуду лепить? В стекле том сила чужая сидит.