Онлайн книга «Сирингарий»
|
Как подкрался, рассердился Шпынь. Давно его на испуг не брали. — И тебе не хворать, дядя, — сказал с расстановочкой, цыкнул, хотел ще под ноги плюнуть, чтобы отгреб на пару шажочков, но глазами встретились — и передумал. Один глаз у чаруши был прикрыт, зато второй, синий, не по-людски востро глядел. Чаруша опустился рядом на бревно, вытянул долгие ноги. — Чего хотели-то? — спросил просто. Милий залился краской, но отпираться не стал. Заговорил, спотыкаясь в словах от волнения: — Не прогневайся, человек добрый, просьба у нас…у меня к тебе. Злыдня одолела, продыху не дает. — Вредит? — склонил голову чаруша, глядя на отметины. Милий невольно коснулся пальцами ссадины, одернул руку. — Это так…Ерундовина, вскользь пришлось. Она, злыдня, скотинушку мне портит. — Коров выдаивает? Жеребцов холостит? — Это кто тут жеребец холощеный, — сквозь зубы заговорил Шпынь, обидевшись на смешок в голосе чаруши. Милий ему неприметно локоть пожал, продолжил мирно речь вести. — Котят душит. Щенят давит. Малых да калечных не милует. У меня, добрый человек, что-то вроде домика призорного, я там собираю скотину ненадобную, порченую, да по мере сил спасаю. Лечу, кормлю-пою, выхаживаю, после по хорошим дворам пристраиваю… — Та-а-ак, — чаруша вперед подался. Милий приободрился, плечи развернул. — А недавно бесчинства злые почали твориться: то птахе с крылом больным голову свернут, то кошке-калечке хвост обидят… Прерывисто вздохнул, оборвавшись; поморгал да продолжил: — Сперва на людей думал, так не просто во двор попасть чужому, стража злая, будкая. Потом уже друг надоумил иначе подглядеть, ночью… Чаруша скосил глаз на Шпыня. — Подглядел? Милий вздохнул понуро. Сцепил пальцы на коленях — всегда так по обыклости делал, коли переживал али находила на сердце туга. — Подглядел. Бабка-Сенница себя показала, злая, раскосмаченная — как на Горень-день. Ты бы взялся вывести — а об оплате столкуемся… Сказал — и замолчал. Чаруша призадумался, потер браслет на запястье. Шпынь его всего глазами бесстудно ощупал, а никакого оружия-то и не приметил. Дивно ему это было, подозрительно. Какой же он боец да без железа? — Возьмусь, — решил чаруша, — все одно мне здесь до встречи назначенной куковать. И насчет оплаты не горюй. Но сперва поглядеть надобно. На место преступления, так сказать… Чаруша вовсе молодым оказался. Наверное, и двадцати нет, растерянно думал Шпынь, почесывая нос. — Какой он рыжий, когда — каурый, — шепнул Милий другу, и тот закивал. Волосы у чаруши были как песчаная коса в закатном солнышке, медью-золотом блестели. Длинные да гладкие, в богатый хвост собраны, красным шнурком перевиты. Небось, ослобонить ежли — так всю спину укроют. Шпынь слыхивал, что в волосах у чаруш, волшбух-клохтунов да прочего народа знаткого самая сила кроется, потому и не стригутся. У Милия вон, тожно волосья по плечам снопом, да все в косу убирал, чтобы не мешались со скотиной возиться. По сложению евоному не сказал бы Шпынь, что рыжий удалец. Против Репы бы не сдюжил, уж тот — не во всякую дверь плечи втиснет, а этот тощий, лягастый что стригунок… Коня, при ем, к слову, и не было. Поклажи — всего ничего, один пестерь из кожи-ткани пошитый, да куртка. Заплечницу так и кинул свою, на сохран при дворе, а сам лишь малый кошель-зепь на ремне грудном прихватил. |