Книга Сиаль, страница 60 – Евгения Ульяничева

Юга он нашел почему-то без труда – в черной кишке почти не освещенной, побочной улицы. Гуляющие здесь не праздновали, от безлюдья даже уши заложило.

Выпь, хоть и не пил, чувствовал странную дурноту, пустившую корни откуда-то из грудного сплетения. Покалывало, поламывало виски, болело горло – однажды он чувствовал подобное, когда в особо тяжкий перегон сильно застыл.

Облюдок ждал, прижавшись спиной к боку мертвого Дома, и бездумно пялился в застывший черный Полог.

— Ты точно решил? – спросил Выпь хрипловато, пряча руки в карманы.

— Ага, – откликнулся Юга, терзая бусы. – Это лучший исход, и ты сам это поймешь, если вдруг дашь себе труд подумать.

— Ты же не человек. Так же, как я и Серебрянка. Нам до́лжно вместе держаться.

— Я никому не должен, ясно? Ни матери, ни вердо, ни рыжему, ни кому бы то ни было из людей! Я свободен.

— От себя даже?

— Не умничай! – крикнул Юга.

Выпь провел ладонью по холодному липковатому боку Дома и спокойно сказал:

— Уходи. Скажи только, почему так внезапно?

Юга помолчал, открыл рот, снова закрыл.

Лицо его ожесточилось, и заговорил он резко, отрывисто, наотмашь:

— Не хотел говорить, но коли настаиваешь… Ты – пастух. Тебе одна дорога – в дрессировщики, в охрану. Мне – другая. Я с тобой не могу больше. Уж прости, мне моя жизнь еще пригодится.

— Ага, – сказал Выпь. Хорошо, что Юга едва ли видел его лицо. – Ясно.

— И все?

— Ты сам сказал.

Выпь развернулся – что он мог сказать еще, что предложить? – но Юга, судорожно дернувшись, поймал его за локоть.

— Стой. Погоди. Я вовсе не…

Толкнул в стену – неожиданно сильный.

И отпрянул, и попятился, захлебываясь болезненным шипением, с лицом, искаженным гримасой жестокого, удивленного отвращения.

Выпь медленно, потрясенно поднял взгляд – и узнал.

Понимание всплыло изнутри, вытопилось из костей. Вылущилось из памяти крови.

— Третий, – вспомнил Выпь.

— Второй, – свистящим шепотом подхватил Юга, не спуская с пастуха ополоумевшего, проваливающего взгляда.

Выпь опустил веки.

Второй со свистом втянул воздух – и оскалился на выдохе.

Третий был слабее. В неактивной стадии, хрупкий, словно человек.

Откуда только взялся?

— Нет, нет, не надо! – Третий попытался извернуться, а когда понял, что от Второго не сбежать, попробовал защищаться.

Вторые всегда были крупнее, сильнее – даже этот, молодой, даже без плетчатого голоса, под которым иные погибали.

Сломал ему – с влажным треском – руки в запястьях. Третий не мог кричать от боли, горло залеплял густой, плотный ужас близкой, неотвратимой, отвратительной смерти.

Схлопнулась реберная клеть.

Тонкие кости.

Детеныш. Их надо давить в этой поре, пока они мягкие, с короткими волосами, неразвитым шерлом. Не умеющие танцевать. Второй помнил, на что способны взрослые особи.

Странно только, что этот оказался одиночкой – не иначе, отбился.

Тем лучше.

Второй отбросил обмякшее тело, сосредоточенно вытер ладони о жесткую ткань штанов. Что за странный материал? Почему он без шлема? И почему детеныш Третьих не в форме их рода, смоляных доспехах, не в черном, глухом под горло ангобе, обязанном защищать владельца?

Выпь вздохнул и открыл глаза.

— Юга? – Кажется, это было единственное, что он мог сказать.

Единственное, что он мог думать.

— Юга?! – Зрение сбоило, в тумане плясали двоящиеся уличные огни, уши забивал глухой стук крови.