Книга Карлов, страница 102 – Степан Мазур

У меня слюнки потекли от предложения. Но нового Калашникова двухсотой серии это все же не стоило.

— Калаш не дам, — пришел в себя реалист. — Но есть карабин «Блазер». Ты ж охотник, отец? Вот тебе по руке будет.

— Нашенское? — с сомнением переспросил он.

— Да.

— А патроны?

— И патроны есть.

— Так сменяем? — вновь прищурился дед.

Я присмотрелся к бочке, потёр пустой канистрой искусанный йодный нос, прикинул вес «посылки» и сказал:

— Вот как бочку эту доверху наполнишь провиантом, так я к тебе с ружьем на обмен и приду… Идёт?

— Идёт.

— Да смотри, всё проверю, — на всякий случай уточнил я. Мир-то другой уже. — Не на вес клади, на совесть.

— Обижаешь, сынок, — вздохнул сибиряк и шмыгнул за калитку доставать припасы.

Я прикинул стоимость нового современного карабина. На него наверняка можно было сменять весь этот старый дом со всем содержимым. Но это в том, старом мире, где понятие денежных знаков что-то значило.

В этом же мире новыми платежными средствами было оружие и патроны. А на сдачу провиант и одежда. Очень скоро настоящей валютой могли стать лекарства. Всё остальное гроша ломаного не стоило.

Но даже без учёта двух автоматов, у нас и без того оставалось ещё три единицы охотничьего оружия. А вот патронов на них не так много, как на автоматы. К тому же — у него внучка!

Молодому поколению нужно помогать выжить. Освоит карабин, научит. Глядишь и перезимуют.

Вернулся к берегу. Красный танк кружил у воды на одной рабочей гусенице, самозакапываясь на мокром песке. Не понимая в чем дело, я бросил пустую канистру и запрыгнул на не работающую гусеницу, открыв дверь кабины.

Шура сполз с сиденья на ящики. Мельком глянув на рычаги, я оттянул один из них, вернув в нейтральное положение. Танк остановился.

Пожарник, тяжело дыша, сполз мне в руки. Он едва дышал. Похоже, терял сознание. Какая внутренняя боль его мучила, я даже себе не представлял. Алкоголь не мог заглушить болевые рецепторы. Лишь притупить.

— Чудной ты с йодом на носу, — просипел обреченный. — Похорони меня… ты обещал!

— Похороню. Не переживай, — ответил я и комок застыл в горле.

Пытался сказать что-то ещё, но словно получил заклинанием онемения на язык.

Он потянулся к поясу, отстегнул охотничий нож и протянул мне:

— Держи… на память.

— Ты уже подарил мне компас.

— Лишним не будет… Мёртвым ни к чему.

Новый приступ боли скрутил его тело. Он вновь закашлялся, носом пошла кровь. Закричал так дико и утробно, что я не удержал его на руках. Опустил к песку, обхватил шею и… провернул.

Это получилось само собой, без участия сознания. Костюм помог, добавил сил. Сегодня пустил первую кровь… сегодня взял первую жизнь. Насыщенный день.

Но кто ещё проявит милосердие к обреченному?

Осознание, что добил, пришло позже.

Сейчас же просто прислонил тело к гусенице и заставил собственное тело работать. Оно, а совсем не я, сливало дизтопливо с цистерны, наполняло бак на катере, носило ящики с припасами.

Оно делало всё, пока по щекам текли крупные, молчаливые слёзы.

Телу словно ввели обезболивающее. Перестал замечать даже мошку. А когда вернулся к деду с карабином и пакетом патронов (Игорь Данилович ещё в автомобиле показал, какие куда подходят), слёзы высохли.

Дед стоял возле бочки, подтаскивая к ней огромную замороженную ляжку в пакете. Из какого холодильного ларя он её достал, я не спрашивал. Наверняка тот был полон вкладышей-хладагентов, что даже при отключении света держали холод несколько дней. По деревням свет часто отключали, и местные давно приспособились беречь продукты.