Книга Владыка запада, страница 120 – Владимир Сухинин

— Кукольная плоть, – драматичным голосом начал свой рассказ Сунь Вач Джин. – Пьеса великого мастера Брод Вея с прологом и главами. Пролог. То, что остается после.

— Надо же, пьеса?! – удивился Артем. – Откуда такие таланты? – И решил тоже послушать рассказ гремлуна. Он прижал палец ко рту и предупредил стража. Тот понял его правильно и кивнул.

…Мастерская встретила девушку запахом старого лака, – проговорил Свад. – Металлической пыли и чего-то сладковато-гнилостного, что не выветривается даже сквозняками. Она не была здесь пятнадцать лет и после разрыва с отцом-неудачником не собиралась возвращаться. Но старый писарь гильдии пожал плечами: «Ничего, дорогуша, не знаю. Никого из родни, кроме вас, не осталось», – и сунул ей ключи в конверте из дешевой, серой бумаги, будто откупался от покойника.

Бывший член гильдии часовщиков Сам По Себе умер в кресле, перед верстаком. Уже много лет он занимался только тем, что чинил старые куклы. Соседка, иногда приходившая убираться у него в каморке, вызвала околоточного надзирателя лишь на четвертый день – почувствовав стойкий гнилостный сладковатый запах.

Когда Мар и Над, дочь умершего, спросила, успели ли вынести тело, писарь замялся:

— Тело-то вынесли… а вот кресло и половицы под ним… В общем, сами, девушка, все осмотрите перед продажей. Соболезную вашему горю, – и, всучив конверт, шаркая ногами по стертым половицам кабинета архива, ушел за стойку.

Мар и Над вошла в дом отца и первым делом распахнула заклеенное окно. Серый свет лег на верстак, уставленный фарфоровыми головами без глазниц, на мотки проволоки, на жестянки с поблекшими этикетками. Город за окном дышал копотью и ржавчиной – старые цеха еще дымили, но уже не производили ничего, кроме пустоты. Ей хотелось одного: позвать оценщика, выставить цену и забыть, что она была здесь.

В задумчивости она села в скрипнувшее кресло – не в то, в котором умер отец, а в другое, у стеллажа. Под руку попалась деревянная шкатулка… Та самая… Обитая серой, точно больничной кожей, с позеленевшими по краям медными скобами. Крышка поддалась с трудом, издав выдох спертого воздуха. Внутри, на подстилке из выцветшего бархата, лежали две кисти рук – маленькие, почти детские по размеру, но с узловатыми суставами и неестественно длинными пальцами. Кожа на них была серо-зеленой, похожей на пергамент, а черные когти все еще блестели, словно их смазывали маслом.

Мар и Над не закричала и не отшатнулась. Она слишком устала. Просто закрыла шкатулку и вдруг заметила вырезанные на крышке буквы, глубокие, будто вдавленные не резцом, а ногтем:

«Не бери того, что само тянется к тебе».

Рядом лежала тетрадь в клеенчатой обложке – дневник отца.

Мар и Над нерешительно потянулась к тетради, подержала ее в руках и, подумав, не смогла преодолеть охватившего ее любопытства…

— А когда будет страшно? – услышал недовольный голос девочки Артем и улыбнулся.

— Ты слушай, не перебивая, а то я забуду, что хотел сказать, – буркнул Свад. – Глава один. Гремль.

Строчки в тетрадке были ровными и аккуратными, как будто их писал прежний преуспевающий член гильдии часовщиков, а не выгнанный с позором пьяница.

«Я не помню, когда он пришел впервые. Кажется, он был здесь всегда. Он не любит света, но и тьмы не ищет – ему нужен полумрак мастерской, где пахнет канифолью и старым деревом. Гремль – так я назвал его, хотя имя это чужое, пришлое. Он не возражал.