Книга Вопреки всему. Том 2, страница 127 – Владимир Сухинин

Я видел, как лица сидящих в зале начали меняться. Один за другим они становились задумчивыми, словно погружаясь в воспоминания. Ингуш, обычно такой суровый и молчаливый, открыл рот, словно не мог поверить в то, что слышит. Его мать, сидя рядом, не скрывала слез, которые текли по ее щекам, оставляя за собой влажный след.

Песня лилась, как поток живой воды, проникая в сердца осужденных, исцеляя их раны и пробуждая забытые чувства. На их лицах появлялись слезы, и они не пытались их скрыть. Это были слезы очищения, слезы освобождения. В этот момент все мы стали частью чего-то большего, чем просто слова и музыка. Мы стали частью истории, которая навсегда останется в наших сердцах.

А когда я закончил, то сперва была тишина переживаний, а затем – она взорвалась аплодисментами. Песню «Посвящение маме»^[1] вызывали на бис три раза, и три раза я ее пел как первый раз.

* * *

Двенадцать лет промчались, пролетели, проползли, прошли как тени былого, оставляя за собой лишь воспоминания о прошлом. Двенадцать лет жизни, прожитых без цели и смысла. В тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году в стенах колонии появился осужденный Чурбанов, бывший замминистра внутренних дел. Он сел за шитье рукавиц, словно пытаясь унять свою тоску в этом мире, где время текло как вода сквозь пальцы.

Но время не щадило никого: в девяносто первом году распался Советский Союз, и старые статьи Уголовного кодекса утратили свою силу. Я же продолжал сидеть за колючей проволокой, хотя Евдокимов трижды подавал прошения об условно-досрочном освобождении. Но судьба была жестока, и его прошения отклонялись. В конце концов, Евдокимов ушел на пенсию, как заслуженный ветеран. Состав администрации колонии менялся, приходили новые люди, но остались неизменными начмед Светлана и Малышев, ставший начальником оперчасти. Меня не трогали, я не совершал правонарушения.

Многие осужденные вышли на свободу, среди них были Ингуш и Боцман. Ингуш обосновался в Москве, а Боцман – в Санкт-Петербурге, бывшем Ленинграде. В страну пришел дикий капитализм, и на зоне появились мелкие предприятия, работающие на продажу, словно пытаясь найти свое место в этом новом мире. У контролеров и администрации можно было купить все, в том числе и свиданку, чем я и пользовался. Мир словно перевернулся с ног на голову. Все, что запрещалось в прошлом, теперь расцвело буйным цветом: бери что хочешь, только плати. Вот основной принцип, который стал главным в колонии. На свободе отпустили цены, и они свободно галопировали вверх. Появились обменники, где можно было поменять рубли на валюту, и Светлана поменяла рубли на доллары по хорошему курсу, по тридцать пять рублей за доллар. Все, что было нажито на джинсах. Половину средств я оставил ей и Тамаре. Но и мне хватило. Я продолжал привычно тоскливо тянуть лямку в медчасти и клубе, чувствуя, как неумолимо уходит время. Но всему приходит конец, и мой срок подошел к завершению.

Летом я вышел из ворот колонии. Меня встретила жара, пыль, поднимаемая ветром, дымы заводских труб, чернящих небо. Тамара подъехала к воротам на такси. Она отвезла меня к себе домой, и там, втроем с ней и Светланой, мы отпраздновали мое освобождение. Неделя прошла как в угаре: рестораны, кафе, гулянки, словно мы прощались навсегда.