Книга Сказка о сердце города, страница 39 – Ирина Тень

— Что ты увидела? — спросил Лев, и его голос был встревоженным.

— Я не знаю, — сказала она, и её голос дрожал. — Я видела, как мы поём. Как мы побеждаем. А потом… я видела, как мы теряем.

— Ты говорила о цене, — сказал он, и его голос стал тише. — Какой была цена?

— Я не знаю, — сказала она, и она не лгала. Видение было слишком быстрым, слишком смутным, чтобы она могла понять его до конца. Но страх, который она почувствовала, был настоящим.

Она взяла его за руку и сжала её так сильно, что побелели костяшки.

— Я не хочу тебя терять, — сказала она. — Если цена — это ты, я не готова платить.

Он посмотрел на неё, и в его глазах была та искра, которую она увидела в первый день у Спаса. Теперь она горела ярко.

— Ты не потеряешь меня, — сказал он. — Я обещаю. Мы найдём другой путь.

Игнатий Петрович стоял рядом, и на его лице была глубокая печаль, как у человека, который знает больше, чем говорит.

— Манускрипты не всегда говорят правду, — сказал он тихо. — Они показывают возможные пути, но не все из них сбываются. Вы можете изменить будущее, если будете сильны.

— Тогда мы будем сильны, — сказала Ева, и в её голосе была сталь. — Мы не позволим этому видению стать реальностью.

Она свернула манускрипт и спрятала его в карман, но теперь она чувствовала его тяжесть не только физически, но и как груз, который она должна была нести. Она знала, что это только начало, что впереди их ждут ещё более страшные открытия. Но она также знала, что она не одна.

— Мы идём, — сказала она, и её голос был твёрдым. — Мы найдём этот путь.

И когда в подвале раздался гул, и свет начал мигать, она не испугалась. Она взяла Льва за руку, и они побежали вместе, зная, что город на их стороне.

Гул становился громче, и в коридоре появились фигуры в чёрном — такие же, как в тот день у Рубинштейна. Они двигались быстро, слаженно, и Ева поняла: это конец. Или начало.

— Сюда! — крикнул Лев, схватив её за руку, и они свернули в боковой проход, который вывел их на старую лестницу.

Они бежали, не разбирая дороги, и в ушах у Евы звенел голос города, который подсказывал путь. Они выскочили на улицу через какой-то чёрный ход, и солнечный свет ослепил их. Сзади слышались шаги, но Ева и Лев не останавливались.

Они бежали по набережной, мимо людей, мимо машин, и ветер бил в лицо, развевая волосы. Ева чувствовала, как манускрипт в кармане нагревается, и как город поёт вместе с ней.

— К Исаакию! — крикнула она. — Мы должны успеть!

Они мчались через центр, через толпу, и каждый шаг давался с трудом. Но они бежали, потому что знали: на кону стояла душа города.

Когда они выбежали на Исаакиевскую площадь, Ева остановилась. Собор возвышался перед ней, огромный, золотой, и его купола сверкали в лучах закатного солнца. Она почувствовала, как Шепоты собираются вокруг, как они поднимаются из-под земли, из камней, из воздуха.

— Сейчас, — сказала она, поворачиваясь ко Льву. — Давай сделаем это сейчас.

Лев взял её руки в свои, и их взгляды встретились.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— И я тебя, — ответила она.

Они закрыли глаза, и Ева начала петь. Сначала голос был тихим, робким, как первый луч солнца, пробивающийся сквозь тучи. Но он рос, набирал силу, усиленный серьгами, которые вибрировали на её ушах, создавая акустический резонанс с каждым камнем Исаакиевского собора. Она чувствовала, как голоса города вплетаются в её песню — не как шум, а как инструменты в оркестре, каждый на своей частоте, каждый в своём ритме. Она слышала, как вода в каналах подхватывает её мелодию, как ветер разносит её по улицам, как земля под ногами начинает вибрировать в унисон.