Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 77 – Марина Андреева

С края зрения мелькнуло серое пятно. Пыльник. Он не подошёл, не ткнулся носом в колено. Зверёк остановился в трёх шагах от стола, нос вздёрнут, уши отведены назад. Потом медленно развернулся и ушёл в свой домик. Не чтобы спать. Чтобы исчезнуть. Его молчание давило сильнее любого ворчания.

Работа продолжалась. Час. Другой. Тилли изредка вздыхала, поправляя кривой срез. В мастерской стояла тишина, густая и тяжёлая, как сам этот бархат. Никто не говорил о красоте. О свете. О чувствах. Обсуждали только «соответствие эскизу» и «стойкость позолоты».

К вечеру кусок драпировки, наконец, был готов. Подняли его, чтобы оценить. Пурпурная масса поглотила последний луч заходящего солнца, став ещё более мрачной. Жёлтая тесьма по краю блеснула тускло, болезненно. Вышитые спирали смотрелись как шрамы.

Тилли замерла с противоположного конца ткани. Её глаза, обычно такие живые от интереса, были потухшими.

— Мне жалко ткань, — прошептала она, глядя не на работу, а куда-то сквозь неё. — Она могла бы… дышать. Стать чем-то добрым.

Горло сжалось. Кивнула, не в силах выговорить, что жалею не ткань. Себя. Свои руки. Свой дар, который здесь, сегодня, предала за звон монет. Положила драпировку на манекен. Бархат безжизненно обвис.

Ночь. Мастерская опустела. На манекене стояло то самое пурпурное чучело. Зажгла свечу — пламя не смягчило уродство, лишь отбросило на стену корчащиеся, безобразные тени.

Подошла к верстаку, взяла свою иглу. Та самая. На деревянной рукоятке остался след от зубов Пыльника, когда он был щенком. Прижала холодное железо к щеке. Никакого утешения. Только стыд.

Завтра всё повторится. Снова этот бархат. Эти спирали. Этот запах. И этот взгляд Пыльника из темноты, полный немого вопроса, на который нет достойного ответа.

Потушила свечу. В кромешной тьме пурпурный бархат стал чёрным пятном. Но его уродство никуда не делось. Оно въелось в стены. В воздух. В кончики пальцев. И, кажется, в саму душу.

Утро началось с головной боли. Тупая, давящая боль висков, знакомый спутник бессонных ночей и неправильных решений. В мастерской пахло пылью, остывшим воском и тем самым химическим послевкусием от позолоты, которое, казалось, впиталось в дерево стола.

Манекен с драпировкой стоял посередине комнаты, как позорный столб. Я попыталась обойти его, сделать вид, что его нет. Не вышло. Пурпурный цвет бил в глаза даже из-под слоя утренних теней.

Тилли пришла молча. Не с привычным лёгким стуком дверью и тихим «доброе утро». Она вошла, кивнула, и её взгляд сразу же, машинально, потянулся к пурпурному пятну. Затем резко отвелся. Она принялась растапливать печку, движения резкие, угловатые. В воздухе повисло не просто молчание. Напряжение.

Мы принялись за работу. Второй отрезок бархата, выкройка для жёсткого, гнущегося карниза в «готическом стиле». Мой резец скользил по дереву, оставляя не плавные, а рваные, агрессивные штрихи. Каждый скрип инструмента отдавался в висках.

Дверь в мастерскую распахнулась прежде, чем успел прозвучать стук. Ворвался Калеб, а за ним, как тяжёлый, надушенный шлейф, — мадам Дюран. На её лице было выражение предвкушения, смешанное с привычной снисходительностью.

— Ну-с, мастерица, показывайте, что у нас получилось! — Калеб широким жестом указал на манекен. — Мадам горит нетерпением увидеть первый плод нашего сотрудничества!