Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 76 – Марина Андреева

— Ты слышала клиента, — сказал он тихо, но жёстко. — Видение есть. Задача — воплотить. Это не твоя личная гостиная. Это товар. И клиент, как известно, всегда прав. Не так ли, мастерица?

Он не стал ждать ответа. Кивнул и вышел, закрыв дверь с мягким, но окончательным щелчком.

Я стояла, сжимая в руках тот самый меловой раствор. Он начал застывать, превращаясь в комок. Тилли молчала, но её глаза были полны тревоги. Она всё поняла. Пыльник чихнул ещё раз — на этот раз явно от запаха духов, который теперь висел в мастерской, как призрак чужого, навязчивого желания.

Я взяла гравюру. Пурпур и золото. Готика и ампир. Это было не просто безвкусица. Это было предательство всего, что я старалась вложить в своё ремесло. Но в кошельке снова зазвенела пустота. А в ушах — слова Калеба: «Клиент всегда прав». И его непрошенная, но верная услуга: «Я привёл тебе крупную рыбу». Отказаться — означало показать слабость. Обидеть Калеба. Потерять, возможно, самый крупный гонорар за всю историю моего пребывания здесь.

Я положила гравюру на стол. Она лежала там, как обвинительный акт. И как контракт, подписанный не мной, но моей нуждой.

— Готовим эскизы, Тилли, — сказала я, и мой голос прозвучал плоским, безжизненным. — По видению клиента.

Я повернулась к полкам с образцами. Моя рука потянулась было к мягкому, серебристому льну, к нежной шерсти... и опустилась. Вместо этого я взяла кусок кричащего пурпурного бархата и образец дешёвой, желтоватой позолоты. Они были тяжёлыми. Неприятными на ощупь.

Так начиналась работа над будуаром мадам Дюран. Работа, в которую с самого начала было невозможно вложить душу. Только пальцы. И сожаление.

Ткань жгла пальцы. Не жаром, а назойливым, пыльным холодом пурпурного бархата. Каждая ворсинка цеплялась за кожу, словно крохотный крючок. Разжала пальцы — на подушечках остались красные, нездоровые полосы. Образец, присланный Калебом, лежал на столе как обвинение. «Самый модный оттенок сезона при дворе». От такого «модного» в глазах рябило.

Рядом стояла банка с составом для позолоты. Крышка не закрывалась плотно, и запах просачивался наружу — уксусная острота, перебитая чем-то сладковато-гнилостным. Воздух в мастерской, обычно пахнущий деревом и льном, теперь отдавал дешёвой химией и чужими амбициями.

Тилли работала напротив. Звук ножниц, обычно быстрый и уверенный, теперь был одиноким, сухим щелчком. Затем пауза. Ещё щелчок. Металл встречал плотную ткань с сопротивлением.

— Мастерица?

Голос ученицы был едва слышен. Она не поднимала головы, смотрела на эскиз, утверждённый мадам Дюран. На бумаге папоротник, всегда живший плавными изгибами, был скручен в тугой, геометричный штопор. Углы — острые, режущие взгляд.

— Узор… Мы же хотели сделать его живым. А здесь… углы.

Слова повисли в отравленном воздухе. Прямой вопрос не звучал, но висел на кончике каждой фразы: «Почему?»

— Так хочет клиент.

Собственный голос отозвался плоским, глухим эхом. Не объяснение. Констатация поражения. Пальцы сами потянулись к игле. Взяли не свою, старую, знакомую до каждой зазубринки, а новую, острую и безликую. Вдели нить — не шёлк, а жёсткий, блестящий синтетик.

Первый стежок. Игла вошла в бархат с глухим, неохотным бульканьем. Нитка легла криво. Второй стежок. Мысли упрямо твердили: «лесная тень, прохлада, зелень», но руки выводили на ткани сухую, мёртвую спираль. Внутри, где обычно зарождалось теплое чувство правильности, зияла пустота. Холодная. Как та игла.