Книга Два лица смерти, страница 41 – Эжен Марсэль

Впрочем, даже эти отбросы не возмутили меня так, как новые друзья Авы. Я пришел в ужас, а потом и в ярость, когда узнал, кто ее соседки по комнате. Первую, чернокожую высокую баскетболистку, зовут Эмма. Глядя на ее распутную вызывающую внешность, я сильно сомневался, что такой, как она, блуднице интересны полотна художников XVIII века или шедевры Ричарда Аведона. Думаю, она бы прекрасно вписалась в коллекцию Дианы Арбус, если бы та была еще жива. Вторая соседка — менее пугающая, но такая же неприятная особа. Крохотная латиноамериканка с дьявольским именем Аннабель — сумасшедшая феминистка. Даже мельком увидев ее и Эмму, я испытал такое отвращение, что не захотел знакомиться с ними лично.

К моему великому сожалению, Ава наотрез отказалась переселиться в другую комнату или поменяться с кем-нибудь местами. Когда я впервые навестил сестру в кампусе, мы сильно поссорились. Соседок, слава богу, не было. Я не столько помогал сестре с передвижением немногочисленной мебели, сколько пытался настоять на своем.

— Разве ты не видишь, кто они? — кричал я в отчаянии. — Тебе не место среди им подобных!

— Говори тише!.. А что с ними не так? Что у тебя вызывает столь сильный негатив: то, что Аннабель — феминистка, или что Эмма — красивая темнокожая девушка, которая нравится мужчинам?

Ава стояла напротив меня и казалась совершенно спокойной. Лишь румянец на щеках и комкающие футболку руки выдавали ее злость.

— И то и другое. Тебе нельзя не то что жить с ними, а даже находиться рядом. Я… я… — От возмущения я стал заикаться и, разозлившись уже на собственную беспомощность, выпалил коронную фразу: — Я тебе запрещаю дружить с ними!

Правая бровь сестры взлетела, глаза сузились, а губы превратились в тонкую бледную полоску. Румянец из нежно-розового стремительно стал багровым и уже начал покрывать не только ее алебастровые щеки, но и шею.

— Адам, ты не можешь указывать мне, с кем дружить, а с кем нет. Сколько можно? Ты мне не отец и не мать. Хотя даже им я бы не позволила диктовать мне что-либо подобное.

— Я твой брат! И ты должна слушаться меня!

Мне хотелось плакать от бессилия. Я понимал, что снова проигрываю битву, как в случае с Андерсоном, но не оставлял надежду победить в войне.

Ава, хмыкнув, отвернулась к шкафу, давая понять, что разговор окончен. Я судорожно пытался подобрать «правильные» слова. Мне казалось, если их найти, то сестра обязательно прислушается ко мне. Но, как назло, все, что мне приходило на ум, носило повелительный характер.

И я был обескуражен упорством Авы. Я знал, что она невероятно упряма, но обычно проявление твердолобости относилось к родителям, а не ко мне. Сестра неизменно соглашалась со мной и в мелочах, и в сложных патовых ситуациях. Мы всегда действовали как одно целое (кроме истории с Питером, конечно). А сейчас выяснилось, что моя лучшая половина решила жить своей жизнью. Это пугало и злило. Точнее, злило, потому что пугало. Я не знал, как помешать Аве и хватит ли мне сил вернуть наши отношения в прежнее русло. Язык чесался напомнить сестре, кто из нас оказался прав по поводу Андерсона.

К своему стыду, я был в полушаге от того, чтобы силой заставить Аву уступить моим доводам, но в голове непрошено всплыли те самые слова про любовь и жизненное пространство, и я отступил. В тот день я ушел молча, оставив изображающую страшную занятость Аву в одиночестве. Я тогда еще не знал, что эта ссора положит начало целой цепочке событий.