Книга Тень княгини, страница 46 – Алеся Кузнецова

В этом безжалостном лунном свете Донна впервые за много недель могла разглядеть его лицо так близко. И то, что она увидела, заставило ее затаить дыхание.

Перед ней стоял не свирепый и непреклонный Лютый, державший в страхе всю Ясельду. Княжеское величие, которое он как тяжелый щит носил днем перед воеводами и заезжими купцами, сейчас сползло с него, обнажив страшную, изломанную усталость. Его лицо казалось осунувшимся, высеченным из серого болотного камня. Глубокие шрамы на щеках и лбу, полученные в десятках сеч, тускло белели в полумраке, а под глазами залегли темные, тяжелые круги бессонницы. В его ясных, зорких глазах, обычно горевших ледяным огнем, сейчас осталась только глухая, звенящая пустота человека, который остался абсолютно один посреди своего огромного терема.

Ратибор не шевелился. Его взгляд — тяжелый, гипнотизирующий, пронизывающий темноту — был намертво прикован к черному силуэту напротив. Он не пытался сделать шаг вперед, не протягивал рук. Он просто всматривался в эту неподвижную черную фигуру, словно пытался разглядеть сквозь плотный привозной лен то единственное, что могло удержать его на краю этой ночной бездны.

В тишине каморки теперь слышалось только их неровное, прерывистое дыхание. Время словно остановилось, запертое вместе с ними в этом лунном свете, и тишина между ними стала такой плотной, что ее, казалось, можно было коснуться рукой.

— Выйди. Поговори со мной.

Донна не шелохнулась. Она стояла на самой границе лунного луча в своей каморке, со сжатыми под черным льном кулаками.

Ратибор хмуро, коротко выдохнул, словно и не ждал, что Тень послушно бросится к его ногам. Он резко развернулся и зашагал обратно в глубину своих покоев. Шаг его был тяжелым, неровным. Но дубовую дверь он оставил распахнутой настежь — словно прорубил окно в глухой стене, не желая больше оставаться запертым один на один со своими демонами.

В полумраке его опочивальни со скрипом подалась тяжелая лавка. Князь сел, упершись локтями в колени. В этой темноте, без пояса, в одной исподней рубахе, со сцепленными замком пальцами, он все равно казался огромным, опасным зверем, который забился в логово после неудачной охоты. Серебряные обручи на его запястьях зловеще поблескивали в лунном сиянии.

Его молчание было тяжелым, давящим. Когда он наконец заговорил, в голосе не было жалости к себе — только глухое, злое раздражение человека, который сыт по горло ложью:

— Воеводы сегодня на пиру лаялись за места у очага. Как дворовые псы за кость, — Ратибор не поднимал головы, его голос звучал низко, хрипло, уходя в бревна потолка. — Каждый смотрит мне в рот и ждет, когда моя рука дрогнет на рукояти меча. Думают, Лютый ослеп. Думают, если южный князь с Припяти поджимает наши земли, я стану делить с ними медуши, чтобы выкупить их верность. Хитрят… Глаза прячут. Старейшины улыбаются, а сами считают, сколько соболей ушло на чужие столы, и ропщут в кулак.

Он резко вскинул голову, и его ясные глаза впились в открытый дверной проем, где угадывалась ее черная фигура. В его взгляде была не слабость, а требовательный, жесткий вызов:

— Почему ты не прячешь глаза, Тень? В подклете, когда эти хитрые восточные лисы пытались подсунуть мне меченую медь, ты просто швырнула им обрубки под ноги. При мне. При моих гриднях. Ты не боялась, что я велю отрубить тебе руку за такую дерзость перед гостями?