Книга Тень княгини, страница 41 – Алеся Кузнецова

— Здравствуйте. Я к Анне Платоновой. Подскажите, она в той же тридцать второй палате? На месте она?

Медсестра подняла глаза от журнала, узнала Эву, которая все эти месяцы исправно приезжала в больницу, и тяжело, сочувственно вздохнула.

— На месте, Эва, где же ей еще быть, — негромко, оглянувшись на закрытые двери, ответила женщина. — Профессор ее вчера еще на выписку определил. Все швы идеальные, показатели, как у космонавта, держать в отделении больше нет никаких медицинских показаний. Константин Эдуардович, жених ее, вчера курьера присылал с вещами, машину оплатил до загородного дома… А выписывать-то некого.

— В каком смысле? — Эва нахмурилась, чувствуя, как внутри зашевелился знакомый холодок.

— А в таком. Как две недели назад после последней операции окончательно пришла в себя и заговорила, так словно в раковину спряталась. Лежит целыми днями, отвернувшись к стенке, лицом в подушку упрется и молчит. Ни звука из нее не вытянуть. Еду ей приносит санитарочка — остывает, едва пару ложек бульона сглотнет, чтоб капельницу не ставили, и опять к стене. Врачи говорят, что тяжелый посттравматический синдром, психика не справляется с изменением внешности. Но ведь хирурги ей лицо спасли! Да, шрамы останутся, да, левая щека чуть стянута, но уродства нет, жить можно, а она… Она будто ушла куда-то, Эва. Телом здесь, а глаза пустые, мертвые. Иди, может, тебя хоть послушает. Вы же сестры.

Эва тихо поблагодарила медсестру и пошла по длинному коридору к тридцать второй палате. Анна так и не стала объяснять персоналу, что Эва ей совсем чужая, и молча пропускала это «сестры». Но и общаться с ней тоже не хотела. Каждый раз, когда Эва приезжала, Анна лишь молча смотрела на нее, а потом отворачивалась. У Эвы в ушах до сих пор стоял тот дикий, гортанный хрип Анны в реанимации два месяца назад и та ярость, с которой она требовала зеркало.

Эва мягко нажала на ручку и толкнула дверь.

В палате полутень разливалась по стерильности комнаты — плотные жалюзи были опущены, отсекая яркое июльское солнце. На узкой кровати, укрытая до самых плеч легкой белой простыней, лежала Анна. Спина безупречно прямая, но неподвижная, точно высеченная из мрамора. Она действительно лежала, отвернувшись к самой стене, и в тишине комнаты слышалось лишь ее редкое, сорванное, чуть гортанное дыхание.

— Анна — тихо позвала Эва, присаживаясь на край стула у постели. — Аня…

Эва и самой себе не могла объяснить, почему вдруг женщина, с которой она враждовала еще год назад, стала таким важным человеком в ее жизни. Но сегодня утром она ответила Федору, что не уедет отсюда, пока не поймет, что и почему случилось с Анной и зачем та выехала к ней в замок ночью.

Фигура под простыней не шелохнулась. Анна даже не повела ухом. Ей было абсолютно, кристально плевать на весь этот мир с его выписками, профессорами, дорогими загородными домами Лебедева и софитами телестудий. Ее больше не интересовала тайна кулона с лодочкой, и не было нужды бороться за эфиры с наступающей на пятки молодой Снежаной. Ей не нужно было держаться за свой образ Снежной королевы, потому что в том мире, в который она проваливалась в минуты, когда хотелось умереть, она была просто тенью. Тенью неслучившейся жизни и любви.

И прямо сейчас, запертая в своем онемевшем теле на больничной койке в Минске, Анна Платонова проживала совсем другую, настоящую июльскую ночь. Ночь, пахнущую прелым багульником, дегтем и ядовитым лунным светом дреговичских болот.