Книга Тень княгини, страница 37 – Алеся Кузнецова

Граница между мужчиной и женщиной в ее памяти была выжжена той же казнью, что лишила ее лица. Донна запретила себе думать о Ратиборе как о том, чьи руки когда-то заставляли ее сердце биться в сумасшедшем, сладком ритме. Она внушала себе это каждый раз, когда таскала тяжелые ушаты к поварне, когда крашеный черный лен намокал в мыльной пене. Дара мертва, Ратибор — хозяин, она — его Тень. Какая у тени может быть гордость?

Но ночами, сидя на деревянном полу в узкой щели межстенного переруба, она была обречена слушать.

К князю-вдовцу приходили молодые женщины. Местные дворовые девки, статные молодые вдовы погибших дружинников, а иногда и знатные гостьи, которых присылали из соседних родов в надежде занять пустующее место на княжеском ложе. За толстыми дубовыми бревнами, у самого изголовья Ратиборова ложа, Донна замирала в темноте и слышала их тихий смех, шепот, плеск взвара в кубках и скрип тяжелой постели Ратибора.

В эти ночи Донна испытывала муку, с которой не могла сравниться никакая физическая боль. Она страдала так яростно, так дико, что ногтями рвала на груди тонкий привозной лен, зажимала зубами край покрывала до вкуса крови, чтобы не издать ни единого звука. Внутри безликого черного кокона клокотала живая, ревнивая, любящая женщина, которую заживо похоронили в стене, но так и не смогли убить изнутри.

Внизу, на хоздворе, действовали совсем другие законы. Здесь не было княжеского благородства — только грубая сила, зависть и злоба. Поварихи и прачки сразу попытались превратить болотное пугало в безответную рабыню: швыряли ей под ноги грязные котлы, толкали у колодца, отбирали ее долю хлеба, заменяя ее гнилой репой. Ключница Неждана лютовала больше всех, выдумывая для Донны самую грязную, изнуряющую работу.

Но Донна не побежала жаловаться князю. Тень выстраивала свои границы сама.

Ее наметанный за десятилетие, острый глаз, привыкший замечать детали, и чуткий слух быстро вскрыли тайную гниль хоздвора. Донна подметила, как молодая, дородная повариха Малуша, крутившая любовь с одним из младших гридней, тайно выносила из княжеских клетей дорогой мед, сушеную рыбу и редкие меха, собранные с дальних дворов в княжеский запас. Больше того, Малуша задумала подсыпать в чашу старому воеводе дурман-траву, чтобы тот крепче спал и не заметил, как ее полюбовник ночью откроет амбар.

Донна не стала доносить Ратибору. Она выследила Малушу глухой ночью, когда та возвращалась из погреба с тяжелым узлом.

Повариха скользнула в темный переход подклета и вдруг обмякла от ужаса: прямо перед ней из глухой стены соткался черный силуэт. Из узких прорезей ткани на нее в упор смотрели ледяные, немигающие глаза той, кого они звали ведьмой. Донна шагнула вперед, ее рука, быстрая и жесткая, намертво прижала Малушу за горло к бревенчатому срубу. Узел с ворованным добром с глухим стуком упал на земляной пол.

— Дурман для воеводы в левом кармане передника прячешь, девка? — раздался из-под черного льна леденящий, сорванный шепот Донны. От этого измененного низкого гортанного звука у Малуши подкосились ноги. — Краденый мед в амбаре у ручья лежит? Думаешь, Лютый долго станет разбираться, когда воевода к рассвету не проснется? Он твоему дружиннику голову на плахе срубит, а тебя живьем в болото закатает. Дреговичи изменников в дрягве топят, под коряги суют — забыла?