Книга Тень княгини, страница 20 – Алеся Кузнецова

Эва медленно перевела взгляд на кулон в своей ладони. Лодка. Птица. Темный, стертый временем металл. И вдруг в голове словно со щелчком встал на место недостающий фрагмент пазла.

В ночном сообщении Анна писала: «Я хочу показать вам кое-что недалеко от замка». Она не просто везла антиквару странную вещь. Она нашла связь.

Анна ехала к конкретному месту.

Эва смотрела на проплывающие за окном машины, темные нависающие ели и думала о случившемся. А где-то там, в оглушающей тишине палаты интенсивной терапии, Анна Платонова ничего больше не знала ни о кулоне, ни о молчаливом предательстве Лебедева.

Она вообще больше не знала, кто она такая.

Вокруг не было ни белых потолков, ни ритмичного писка аппаратуры. Была только плотная, обволакивающая толща воды и тумана. Анна пыталась вдохнуть, но легкие горели огнем. Она барахталась в этом вязком мареве, не понимая, где верх, а где дно.

Здесь не было логики. Не было связных картинок или воспоминаний о свете софитов. Были только первобытные, телесные ощущения, обрушившиеся на нее с пугающей ясностью.

Ее ноздри вдруг уловили едкий, горький запах дыма. Не того дыма, что бывает от дорогих сигарет на светских раутах, а страшный запах горящего сырого дерева и паленой плоти.

На языке расцвел ржавый, густой вкус крови.

Анна попыталась закричать, позвать на помощь, но из горла вырвался лишь глухой, сорванный хрип. Что-то тяжелое, шершавое и удушающее лежало на ее лице. Ткань. Плотная черная ткань, сквозь которую не пробивался ни один луч света. Она попыталась сорвать ее, но руки не слушались.

И вдруг сквозь шум невидимой реки и гулкие удары собственного сердца она услышала голос. Мужской, хриплый, полный отчаяния голос, который пробивался к ней сквозь тысячелетие.

Кто-то звал ее. Но не тем именем, к которому она привыкла.

Этот голос не кричал: «Анна!».

В темноте, где у нее больше не было лица, чужой голос снова и снова отчаянно требовал: — Где ты?

Пальцы Анны на больничной простыне судорожно сжались. Она не знала его имени. Но почему-то именно от него по ее истерзанному телу, сквозь кому и темноту, прошла спасительная, обжигающая волна тепла.

«Где ты?…»

Крик бился в ее голове, разрывая плотную, удушливую пелену комы. Анна пыталась потянуться на этот звук, но руки не слушались. Вязкая темнота больничной палаты вдруг расступилась, и вместо белых потолков и запаха медикаментов на нее обрушилась первобытная, животная паника и едкий, страшный запах горящего дерева.

В одно неуловимое мгновение Анна с кристальной, пугающей ясностью осознала: здесь, в этой темноте ее звали Дара.

Память чужой жизни хлынула в нее сплошным, обжигающим потоком. Всплыло лицо матери — гордой, но надломленной женщины, которую отец-военачальник привез из далеких степей, как военную добычу. Дара никогда не знала, кем эта немногословная пленница была на своей родине. Но она видела ее глубокий, снедающий стыд. Мать стыдилась, что навсегда осталась бесправной чужачкой в славянском тереме. Но больше всего на свете, до закушенных в кровь губ, она стыдилась того, что искренне, без памяти полюбила отца Дары — человека, что пленил ее и увез от родных. Эта любовь казалась ей непростительной слабостью, предательством собственных корней, мира жестоких ханов и гордых ханш, которые предпочли бы смерть такой любви. А она выбрала любовь. И родила Дару.