Книга Тень княгини, страница 109 – Алеся Кузнецова

Они думали, что застава спит, а Лютый ослаб.

Донна не знала, сколько прошло времени — минуты или часы. Страх за Ратибора, Бренна и Светозара не парализовал ее, а превратился в ледяной, зрячий приказ действовать. Запереть свои воспоминания и тревогу на засов и делать то, что веками делали женщины ее породы, когда к стенам подходила война.

Донна бросилась по детинцу, на ходу накинув поверх черной ткани темный плат. На подворье, укрытом от проливного ливня только козырьками крыш, царил кромешный ад. В полумраке факелов металась перепуганная челядь, слышались истошные крики, а старые гридни, оставшиеся в охране, на ходу затягивали ремни на щитах.

— Чистые холсты — все, что есть в сундуках, тащите в поварню! — ее голос, сорвавшийся на резкий, гортанный крик, заставил дворовых девок опомниться. — Котлы на огонь! Живо! Воду греть, топленый жир несите и сушеную ивовую кору!

Следующие три часа превратились в сплошной, изматывающий штурм в тылу. Первую телегу с речных ворот пригнали в самый разгар ливня, а за ней, хлюпая по грязи, потянулись остальные. Привезли десятерых. Израненные, промокшие до нитки мужи, пахнущие речной тиной и железом, кричали и стонали от боли на соломе большой избы.

Донна сама, не щадя рук, обмывала рвано-рубленые раны от лесных топоров, вытаскивала глубоко засевшие камышовые стрелы, лила кипяченый настой таволги и затягивала узлы на тугих полотняных повязках. Сукно ее платья мгновенно покрылось темными пятнами от чужой крови и копоти, но ум оставался холодным.

Самого Ратибора среди раненых не было.

Старики-гридни, хакая от боли, глухо переговаривались: князь остался у пограничного валуна. Лесных псов отбили, погнали обратно в трясину Дикого болота, но Волк не ушел из камышей. Он собирал дозоры, считал мертвых и сам проверял каждую тропу, из которой могла сунуться новая волна. Доброгаст увел много мечей с собой, но Ратибор караулил оголенный рубеж лично, деля этот предрассветный холод со своей ближней стражей.

Только к исходу четвертого часа, когда ливень за бревенчатыми стенами окончательно утих, перейдя в тяжелую, редкую капель, а над болотом потянулся первый, сизый предрассветный туман, Донна смогла выдохнуть.

Оставив девок следить за ранеными, она обессиленно поднялась по деревянной лестнице обратно в свою каморку.

Сил не было. Руки мелко дрожали, а в ушах все еще стоял предсмертный хрип какого-то лесного чужака, умершего у нее на руках. Донна разделась в темноте и вымыла кожу от чужой крови и боли, не зажигая лучины.

И вдруг услышала тяжелые шаги, которые узнала бы из тысячи.

Она успела лишь снова накинуть на себя черное покрывало, еще влажное от ее торопливых движений, как дверь каморки сокрушительно раскрылась под натиском тяжелого плеча.

На пороге стоял Ратибор — злой, мокрый, израненный, еще не вернувшийся с боя до конца. Казалось, вместе с ним в каморку ворвались холод болотной воды, гарь, кровь и та темная ярость, с которой мужчина переступает порог живым, хотя уже должен был лежать среди мертвых.

Глаза его горели лютым огнем, сливавшимся с полыханием молнии, изредка еще рассекавшей дальнее небо над Диким болотом. Он тяжело, со свистом дышал сквозь сжатые зубы, заполняя душное пространство каморки запахом остывающей гари, железа и болотных низин. С кованых ремней его кожаного доспеха на дубовые плахи лениво капала грязная речная вода.