Книга Тьма у трона, страница 102 – Элиот Лилит

Он чуть не рассмеялся. Не над Петром, над собой.

«И почему же мне так хочется верить во все, что он говорит?»

Никогда еще сны не приводили Алексея в такое исступление. Он чувствовал себя оголодавшим псом, перед носом которого трясут куском мяса, но, стоит вскинуть голову и клацнуть зубами, отдергивают. Только сочный аромат и остается висеть в воздухе дразнящим намеком.

Увиденное не показывало путь к спасению, только заверяло, что он есть. Конечно, есть – даже в худшие дни екатерининского царствования города не выглядели так, как Москва из сна. Да и Петр Великий, перейдя черту, разделявшую столетия, правил еще четверть века. Значит, и иссякающий царский огонь не приговор. Но какой бы сладостной ни была надежда, Алексею нужна не она, а четкие инструкции.

Попытки утаить шило в мешке ни к чему не привели. Уже на следующий день город вспух самыми невероятными слухами о кончине фельдмаршала, и даже во дворце все таращили друг на друга глаза и нашептывали небылицы. Страшно представить, что творилось по гостиным, где иногда еще собирались остатки вольнодумного общества.

Император ходил мрачный, на все отвечал короткими резкими фразами, и беззаботный щебет Лопухиной, обычно приводивший его в приподнятое расположение духа, уже не мог согнать с его лица угрюмую задумчивость. Кутайсов теперь следовал за ним неотступной тенью, и Алексей мог только гадать зачем.

В день, на который были назначены похороны фельдмаршала, утренний развод войск шел хуже обычного. Офицеры путались в собственных командах, солдаты сбивались и шагали не в ногу. Взгляд императора, которому адъютант Аргамаков зачитывал рапорт от коменданта, тяжелел с каждой минутой. Великие князья, замершие за плечами отца, тревожно косились друг на друга.

Но по-настоящему все замерли, когда в симфонию клацающих сапог, трущегося сукна, бряцающих шпор и суровых окриков вторглось, будто фальшивая нота из соседней тональности, шуршание юбок. Алексей остался неподвижен на своем месте подле императора, но глаза скосил. К ним приближалась императрица.

Царские адъютанты почтительно отступили. Аргамаков прервал свой доклад и тоже попятился. Императрица, не замечая всеобщего недоумения, остановилась подле мужа. Тот насмешливо приподнял шляпу.

— У вашего величества, видно, необычайные известия, если это не могло подождать до завтрака.

На губах Марии Федоровны застыла приятная улыбка, но голос звучал сердито.

— Вы знаете, о каких известиях я хотела бы говорить.

Алексей подобрался. Неужели вокруг похорон фельдмаршала выросла еще какая-то история?

Лицо императора окаменело.

— Не здесь.

— Да где же, если не здесь? Во дворце вы от меня бегаете, так давайте разговаривать на плацу.

Алексей потрясенно разглядывал клубящийся над крышами молочный туман. Мария Федоровна редко позволяла себе говорить так с кем угодно, уж тем более с мужем.

Император медленно повернул голову. Его взглядом можно было протыкать стальные листы.

— На плацу я разговариваю со своими солдатами. Не заставляйте меня говорить в том же тоне с вами.

Более однозначного способа положить конец разговору было не найти, но Мария Федоровна не отступила:

— Меня не волнует, в каком тоне вы изволите со мной говорить, пусть это будет на вашей совести. Но говорить мы должны. Вы знаете, что происходит, не притворяйтесь, что нет. Ваш долг как отца требует…