Книга Рабский ошейник, страница 53 – Юлия Буланова

— Мы считаем, что Ингер Азари не был в состоянии полностью отдавать отчёт в своих действиях, — спокойно преградил мне дорогу другой ракшас — уже не ристар. Совсем ещё молодой парень. Рыжий и голубоглазый. — К действиям его подтолкнула бредовая фабула.

— Я это допускаю. Но выяснение мотива преступления или его отсутствие — важная часть любого расследования. Или вы хотите сделать вид, будто ничего не произошло?

— Нет, конечно, нет, — с невероятной усталостью в голосе произнёс юноша, потирая переносицу. — Но вы всё равно не можете проводить допрос или присутствовать при нём. Так как пострадала ваша аэли. Есть определенные правила. И мы будем им следовать, даже в такой сложной ситуации.

— Я лишь хочу знать причину, если она есть.

— Вас проинформируют. Мы не имеем никакого желания покрывать преступника. Но поведение Ингера Азари до и после задержания заставляют усомниться в его вменяемости. Ему пришлось ввести успокоительное, потому что он громил комнату для допроса. Я понимаю: вы хотите защитить свою аэли. И, поверьте, мы все, тоже, этого хотим. Без нового препарата умереть должно было около двух третьих поселения. Это около шестидесяти тысяч ракшасов. Да, не спорю, назвать методику щадящей пока нельзя. Но она работает. И это сейчас главное. Ране Эндаро, правонарушитель пережил один этап лечения. А его энэри умерла после третьего. И сын, тоже, умер. В числе первых. Боль утраты повлияла на его способность мыслить здраво.

— И поэтому решил, что раз умерли его сын и его энэри, нужно, чтобы умер ещё кто-нибудь? На Илладии ведь так много квалифицированных медиков, способных оказывать помощь пострадавшим. А регенераторов ещё больше. Вы понимаете, что, если кому-то из детей станет хуже, мы не сможем воспользоваться регенератором? Потому что там сейчас Ранвейг. Но и не использовать регенератор для неё мы не можем. У нее сотрясение мозга. Она в таком состоянии не способна работать.

— Мне очень жаль, что доктор Истали пострадала. И мы сделаем всё, чтобы подобное не повторилось. В детский лазарет теперь будут допускаться только офицеры службы безопасности. Мы думали разрешить допуск родителей…

— Исключено! — отрезал я, представив к чему это может привести. — Нет ни одного ребёнка чья жизнь находится вне опасности. Лечение, давайте откровенно, настолько болезненное, что все они кричат до сорванных голосов. А сорвав голос, кричат уже беззвучно. Я боюсь, что, увидев это, родители могут повести себя… неразумно. У нас уже один доктор попал в регенератор. Отправить туда остальных — отличная идея. Конечно, если считаете, что четырнадцать смертей — это слишком мало. Возьмёте на себя такую ответственность?

— Да, вы правы, — молодой человек кивнул, но словно бы через силу. — Но тогда не могли бы вы поговорить с родителями или родственниками детей, которые… ещё живы. У них есть вопросы. Думаю, вы сможете… их немного умпокоить.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как согласиться. В медицинском аспекте я мало что понимал, но вряд ли их интересует именно он. Они хотят услышать, что их дети в надёжных руках. Что ситуация под контролем.

Вернулся я в детский лазарет только через несколько часов. Вернулся совершенно вымотанный. Потому что очень сложно видеть слезы матерей и отцов, которые умоляют о встрече со своим ребёнком.