Книга Оставь свою жалость для (себя) меня, страница 19 – Майя Тень

Неспешно прохожусь по комнатам. Дом не запущен. Даже пыли почти нет. Значит, кто-то приходит убираться? По привычке лазаю в холодильник, по шкафчикам — на самом деле кажется, что меня здесь ждали. Любимые конфеты с пчелкой на обертке. По привычке разворачиваю фантик и одна конфетка тут же оказывается у меня во рту. Вкуснотища!

Прохожу в папин кабинет. Когда была маленькой, мне не разрешали туда заходить, будучи подростком пару раз заходила. Не увлекло. Не понравилось. Папа очень не любил, когда прерывали его за работой. Вслух не говорил, но на лице все было написано большими буквами.

Почему я пошла в папин кабинет? Не к себе в комнату, где вечерами напролет читала книжки или отгораживалась от мира наушниками и любимой музыкой, которую отец не понимал и не терпел. Не в гостиную, которую очень любила, особенно когда приходили редкие гости. Не в подвале, где стоял бильярдный стол.

Возможно, я скучала по отцу. Конфетки с пчелками. Он помнил — мои любимые. Жалко, что я так и не смогла стать той, которую он так хотел — сильной, достойной его фамилии дочерью. А я сломалась. Сломалась в один день. Захотела невозможного для династии Сарматовых — жалости и ласкового слова. Никогда, ни при каких условиях отец не терпел жалости. Жалость — унижает. Она дает понять, что ты — слабая. Пока тебя жалеют, пока ты себя жалеешь — другие добиваются высот. Так он говорил, так учил.

И в этом же кабинете были произнесены те слова, за которые я возненавидела его.

— Эти подонки рано или поздно ответят за то, что сделали с тобой. А ты — соберись, Лика. Сарматовы сильные. И не нуждаются в жалости.

Нуждаются! Каждый, кто оказался в сложной ситуации нуждается, чтобы его пожалели, приласкали, а уж потом он опять сможет собрать себя целого. Малыш с больными лапками нуждался в жалости и лечении? Да! Пищал и просил, просто умолял о помощи! Стал от этого слабым? Как же, вылечился и вырос в хитрого манипулятора! Почему мне нельзя было сделать так же? Почему я должна была быть сильной тогда, когда хотелось просто лечь и умереть?

Убираю непрошеные слезы. Подхожу к гостиной. Серый диван с мягкими подушками. Огромные окна, зашторенные плотной бордовой тканью. Отодвигаю их в сторону, хочу впустить свет в огромную гостиную. Только пока я ходила, предаваясь воспоминаниям, стало вечереть и вместо света только мрак, таинственный, тревожный заглядывал в окна. Каждый шорох заставлял вздрагивать — то ли ветер за окном играл с занавесками, то ли что-то другое пробуждало старые страхи. Хотелось все закрыть, захлопнуть, схватить свою сумку и убежать.

«Твой отец хочет убить нас. Надо бежать, бежа-а-ать…»

Страшный шепот из глубин подсознания снова добрался до сознания, заставляя дрожать.

Поддавшись иррациональному ужасу, я уже решаюсь позвонить Егору, сообщить, что не буду здесь жить, не могу, не хочу. Пусть решает все дела, какие есть в ближайшее время, а я уеду, улечу обратно. Но смартфон выскальзывает из дрогнувших рук, потому что раздается резкий стук в дверь, а затем я слышу скрежет ключа.

Только Егор может зайти сюда своими ключами.

Страх уступает место надежде место лишь на долю секунду.

Это не Егор.

Стараюсь собраться, не показать, что все тело — голова, руки, ноги мелко дрожат. Это не призраки прошлого. Живые люди. Двое мужчин. Не в масках, не бандиты, ворвавшиеся с оружием. Мало ли кто присматривает за домом, не знали, что я уже тут. Садовники. Электрики. Но… черт, все равно доводы кажутся неубедительными.