Книга Любовь и ярость, страница 50 – Мартин Сутер

В первые часы после того, как он вернул ружьё на место в их пустой квартире, он приехал к себе в затемнённую мастерскую, забился на диван и спрятался от жизни. Он то и дело задрёмывал и видел запутанные сны про бессмертного Цаугга и про трёх обнажённых Камилл триптиха.

Когда он проснулся, одна из картинок его сновидений застряла у него в сознании: триптих. Но не тот, который купила Бетти, а другой, похожий. Кати была права, это был выход из положения.

Ной встал. Он разложил на полу все обнажённые изображения Камиллы и принялся составлять из них отдельные триптихи. Многие из них сильно отличались от того, который теперь висел над кроватью Бетти, но он какое-то время любовался их видом, прежде чем сделать выбор.

В качестве ориентира он использовал лишь собственную память. Штайнер, в отличие от других галеристов, не делал для выставок прайс-листы с маленькими чёрно-белыми снимками, он работал с картинами лишь по номерам.

Для центральной части он выбрал сидящую обнажёнку на фоне зелёной стены, в разбавленном акриле, она походила на быструю акварель. Ной закрыл глаза и попытался вызвать в памяти центральную картину из триптиха Бетти. Это было непросто. Она сливалась с другими картинами, которыми он обложился, а также с картинами из его путаного сновидения на диване. И был ли фон действительно зелёным, он уже больше не помнил, перед его внутренним взором стена была то синяя, то красная, то снова зелёная. И выражение лица Камиллы менялось: то мечтательное, то печальное, то улыбчивое.

В конце концов он открыл глаза и выбрал Камиллу с мечтательной улыбкой на зелёном фоне. Поскольку уж если даже он, сам художник, не мог точно вспомнить, то чего ждать от посетителя вернисажа, который видел картину лишь походя.

Эта мысль немного успокоила его, и теперь он мог уже более расслабленно выбрать картины для левой и правой частей и вместе с центральной частью свести их в согласный триптих.

И вот он стоял перед ним – тот человек, которого сегодня утром он чуть было не пристрелил. Первое, что он отметил, – это его запах: мужская нота, согласованная с ароматами дня, еды, непроветренного помещения, собственного и чужих испарений.

Ной обладал хорошим для мужчины обонянием, от которого иногда страдал.

Цаугг был выше ростом и доминантнее, чем он его запомнил. И громче. Его рукопожатие было не приветствием, а угрозой. На вернисаже Ною это не бросилось в глаза. Может быть, потому что там ему приходилось пожимать много других рук. На сей же раз тут был ещё только Макс Штайнер. Его жена Эвелина, наверное, оставалась в офисе.

Ной опоздал. Намеренно, потому что не хотел, чтобы Штайнер успел увидеть триптих ещё до Цаугга – ведь он бы мог заметить, что работа не идентична той, которая выставлялась. В присутствии же коллекционера он не станет высказывать свои сомнения. Так прикинул Ной. Поэтому он явился с опозданием на десять минут, о котором предупредил по телефону, чтобы заодно убедиться, что Цаугг уже на месте.

Со своей габаритной ношей – коричневым пакетом метр тридцать на шестьдесят сантиметров – он явился несколько запыхавшимся и извинился за опоздание.

— Художникам это позволительно, – засмеялся Цаугг.

Ной подумал: именно такой, как его описывала Бетти – «свинья такая».