Книга Любовь и ярость, страница 30 – Мартин Сутер

Дело шло уже к полуночи, громкость музыки немного уменьшили, принимая в расчёт окружающих жителей, и голоса автоматически тоже стали тише. От гриля доносился аромат забытых колбасок, и убывающая луна висела над маленьким летним празднеством как подвешенный искусственный лампион.

Ной сидел с Кати у песочницы, на скамье с напылённым граффити. Она только что выудила две очередные бутылки пива из красного пластикового чана со слипшимися кусочками льда и одну из них протянула ему. Ной уже был немного пьян после вечера с Бернардом Химмелем и теперь достиг такой стадии, в которой уже не имело значения, бутылкой больше или меньше.

В их разговоре возникла пауза. Не потому, что им не о чем было говорить или они хотели что-то сказать, но не знали как. Просто возникла тишина, какая устанавливается между двумя людьми в состоянии гармонии.

Пока Ной удивлялся, как между ними могло установиться такое доверительное молчание, Кати сказала:

— Идём.

И Ной подчинился.

Бодрствовать он не хотел, но и спать тоже не получалось. Он просто лежал с закрытыми глазами, на спине, натянув одеяло на голову и спрятавшись от самого себя. Кати, должно быть, давно ушла, но её запах всё ещё оставался. Один её собственный и один покупной. Собственный преобладал.

Воспоминания об ушедшей ночи поднимались как пузыри из грязевой ванны.

Ему хотелось пить, но не хотелось вставать. Он ещё раз заснул, настенные школьные часы показывали двадцать минут шестого, и небо снаружи потемнело: сейчас пойдёт дождь.

Его разбудил громкий стук. Порыв ветра захлопнул полуоткрытое окно, и створка опрокинула вентилятор.

Ной выполз из-под одеяла и встал с дивана-кровати, который даже в разложенном виде был тесноват для двух человек.

Он был голый, в одной майке, которая пропиталась запахом дивана. Закрыл окно, поставил вентилятор на место и огляделся.

Его мастерская показалась ему чужой, разбросанные вещи рассказывали ему историю, которая произошла здесь в последние часы. Рядом с диваном стояли две полупустые бутылки из-под пива того сорта, какие он всегда держал в холодильнике. В пепельнице он обнаружил два окурка со следами губной помады Кати.

Его взгляд упал на пол, где рядом с его трусами лежали голубые женские трусики с трикотажным узором. Неподалёку от этого натюрморта он увидел бюстгальтер, подходящий к трусикам, и воспоминание обрело форму – Кати, на которой до недавнего времени всё это было надето.

Он пошёл к шкафу, надел боксеры, просеменил к дивану, сел на край, уставился на следы своей ночи и принялся всхлипывать.

Он не знал, сколько он проплакал, когда почувствовал на своём плече руку и тяжесть кого-то, кто сел рядом с ним и притянул его к себе. Он пытался перестать всхлипывать. Но когда голос Кати успокоительно произнёс:

— Не так уж это было и плохо, – у него открылись все шлюзы.

Кати утешала его как ребёнка.

Ной долго не мог успокоиться. Кати убрала руку с его плеча и предложила ему сигарету. Он взял, и она поднесла огня – ему и себе.

— Посткоитальная грусть с похмельем – это мне знакомо.

Ной не мог ответить, ему не давали близкие всхлипы.

— Плюс ещё любовная тоска?

Он кивнул.

— Расскажи.

И он рассказал. Как он был неподготовлен к этой катастрофе. Как сильно он ненавидел её реализм и любил. И каким, каким, каким пропащим он себя чувствовал.