Книга Любовь и ярость, страница 11 – Мартин Сутер

Бернард возражал ему:

— В этом видится неуверенность. Да это и есть неуверенность. Люди не хотят покупать эксперименты художников. Хотят только результаты экспериментов.

Однажды, когда дискуссия об этом приняла уже горячий оборот, она увенчалась восклицанием Ноя:

— Да это же не искусство. Это маркетинг!

Бернард и по сей день не простил ему этого суждения. Иногда, показывая Ною свою свежую работу, он называл её своим «последним рыночным изделием». Смех, с которым он это произносил, всегда звучал немного горько.

Ещё одним признаком рыночного подхода Бернарда к искусству было для Ноя то, что в домашнем холостяцком хозяйстве того царил прямо-таки педантичный порядок, зато в его мастерской всегда присутствовал художественный хаос.

Когда Ной однажды заговорил с ним об этом, тот объяснил:

— Я потому и не принимаю коллекционеров у себя в квартире. Иначе бы они не видели во мне художника.

Когда Ной однажды упомянул рыночный подход Бернарда в разговоре с Камиллой, она сказала:

— Немного маркетинга не повредило бы и тебе тоже.

Теперь они с Бернардом сидели в продавленных, испятнанных кожаных креслах его огромной мастерской, освещённой только с крыши – застеклённой пилообразной крыши перестроенного здания небольшой фабрики. Стены были без окон и предназначались для картин. Симфоническая музыка, исходящая из хай-эндового бокса, смешивалась с запахами краски. Из кухонной ниши доносилось урчание кофеварки «Биалетти». Бернард направился туда и вернулся с двумя дымящимися чашками.

— Валяй, рассказывай.

— Она хочет расстаться со мной.

— Камилла?

— А кто же ещё?

— У неё появился другой?

— Пока нет. Но будет, куда он денется.

Бернард чуть не поперхнулся:

— Ты это серьёзно?

— Это не я, а она. Уже присматривается.

Бернард пил свой кофе, качая головой.

Ной продолжал:

— Она говорит, что не хочет всю жизнь заниматься ненавистной профессией только ради того, чтобы другой за её счёт мог заниматься тем, в чём он раскроет свой потенциал. Даже если она его ещё любит. И при этом она ещё и плачет, как будто это я её бросаю.

— Особенная женщина, – сказал Бернард.

— Да. Поэтому я и не хочу её терять.

Бернард задумчиво посмотрел на младшего друга и завёл за ухо прядь своих густых каштановых волос длиной чуть ли не до плеч. Наконец он сказал:

— Она, конечно, права. Многие женщины находятся в таком же положении. Но лишь немногие делают хоть что-то, чтобы изменить положение, пока ещё не поздно. С этой точки зрения решение Камиллы вполне разумно.

— Но бессердечно.

— Сердце и рассудок – это естественные природные враги. – Бернард долил себе кофе. – И что теперь? – спросил он. – Что ты собираешься делать?

— Попрошу Камиллу немного потерпеть – до вернисажа.

— Терпение – редкое качество у женщин лет тридцати.

— У меня хорошее предчувствие насчёт моей предстоящей выставки.

Это утверждение Ноя прозвучало немного вопросительно.

Бернард не ответил.

— Ты в этом сомневаешься?

Бернард помедлил.

— Я сомневаюсь не в выставке. А в галерее.

— Я бы и сам предпочёл твою. Но Штайнер тоже ничего.

— Но это не галерея для больших прорывов, нет. Для этого она слишком смешанная. Тебе следовало бы обращать внимание на контекст. Среди двух очень средних выставок и хорошая не будет выглядеть хорошо.

— Я знаю, ты это всегда говорил, но… Ты и сам знаешь это «но»: мне не приходится быть разборчивым. Это могут себе позволить только такие, как ты. А нашему брату остаётся брать то, что дают. Или уж совсем не выставляться.