Книга Любовь и ярость, страница 10 – Мартин Сутер

— Ты могла бы включиться в мой бизнес, имела бы работу, которая доставляла бы тебе удовольствие, а если повезёт, то и доход, с которым ты могла бы и дальше спонсировать Ноя. Говорю тебе это в последний раз. И закончим на этом.

— Спасибо.

— Я знаю, что ты думаешь. Но на сей раз получится. Концепция хорошая, и бизнес-план тоже. Иначе банк не выдал бы мне кредит.

— Да я и не думаю, что твоё агентство молодёжной моды не будет иметь успех, но ты же сама говорила: если повезёт. Я и сама довольно долго полагалась на везение, теперь же я хочу действовать наверняка.

— Назови мне хоть что-нибудь в жизни, для чего не требуется везение.

— Смерть.

Лиз обняла Камиллу за плечи и привлекла к себе:

— Ах, дорогая, вот поэтому я и хочу тебя к себе в компаньоны: за твою находчивость.

Камилла улыбнулась и, закрыв глаза, на миг приникла к ней головой.

— А Ной? Как у него дела?

— Вчера он явился пьяный. Кутил в «Синем тюльпане».

— И много выпил?

— Много. С одной дамой шестидесяти пяти лет.

— Ах, да что ты!

— Вдова. Она как раз шла от врача, получив очень плохой диагноз. Теперь она хочет – перед тем как умрёт – расквитаться с тем человеком, который виноват в смерти её мужа.

— Похоже, у Ноя был весёлый вечер.

— Ещё бы!

Они продолжали есть свой ланч и обе старались больше не говорить ни о расставании Камиллы с Ноем, ни об агентстве моды Лиз, чтобы не перебивать друг другу аппетит.

Потом они отнесли свои подносы к сдаче грязной посуды и вернулись к своей работе.

Только Лиз – с удовольствием.

Настоящее имя Бернарда Химмеля^[2] вообще-то было Фриц Райтер. Но он взял себе творческий псевдоним ещё в художественной школе и был убеждён, что частью своего успеха обязан именно этому.

— В том, что твой прорыв пока не состоялся, виновато не имя, – сказал он однажды Ною. – Если бы меня звали Ной Бах, мне бы не пришлось брать себе псевдоним.

Бернард был старше Ноя на двенадцать лет, но оставался ему лучшим другом и служил для него образцом. Он был куда удачливее, и не только потому, что дольше занимался живописью. Прорвался он в свои двадцать пять лет, когда был на восемь лет младше, чем Ной сейчас.

— Твоему искусству не хватает истории, – постоянно поучал он Ноя. – Художественным критикам, музейщикам и галеристам всегда требуется история, которую они могли бы рассказать, показывая картины. Ты слишком много экспериментируешь. А по твоим картинам должно быть сразу видно: это Бах. И чтобы можно был сказать почему.

У самого Бернарда Химмеля таким «пунктиком» было мерцание между абстракцией и образностью. В его картинах всегда можно было обнаружить и то и другое. То, что на первый взгляд казалось абстрактным, оказывалось, если присмотреться, образным. Акварель облака, заполняющего картину, при ближайшем рассмотрении выказывала черты лица. Или холст, запятнанный случайно брошенными мазками, проявлял в себе живописный болотистый ландшафт. Он то и дело создавал акриловые абстракции круглого формата: зрители могли их вращать, чтобы с каждым новым углом поворота обнаруживать что-то неожиданное и предметное.

Ной обычно старался не возражать Бернарду, но в этой строгой характеристике усматривал ограничение художественной свободы. Его собственным отправным пунктом было: я хочу делать всё и экспериментировать со всем, что захочу.