Книга Барон Аминин и смерть в маскараде, страница 115 – Василий Загорский

Помощник амининский изнемогал под чудовищной тушей врага, но не сдавался – он огрызался, кусался, царапал противнику морду. Потом, улучив момент, дрогнул и обернулся горностаем. Извернувшись, рванулся прочь, но его держал уже не человек, его держал косматый медведь. Медведь зарычал ужасным рыком, обдав горностая мерзким запахом из пасти. Тот забился, завертелся, впился острыми зубами в мохнатую шерсть, но все попусту: лапы медведя держали его, как демоны держат грешников, как смерть держит человека, – намертво, безнадежно. Горностай дернулся в последний раз – сквозь звон в ушах надворный советник различил, как захрустел его гибкий позвоночник.

— Н-н-н-не-ет, – заскрипел зубами Аминин, – н-не-ет…

Он встряхнулся и, преодолевая нечеловеческую злобную волю, сделал шаг навстречу Цепешу, который не сводил с него желтых своих глаз. Один шаг… потом еще один, и еще. На миг лицо вампира дрогнуло и осыпалось, но в следующее мгновение глаза его полыхнули золотым адским огнем. Кровь в жилах надворного советника вскипела, и он ясно ощутил, что умирает.

Словно сквозь вату услышал он голос герцога:

— Убить обоих!

Лицо вампира вновь оказалось совсем рядом с ним, снова раскрылась ужасная пасть, снова на острейшие зубы пала кровавая тень. Сквозь предсмертную пелену услышал Аминин знакомый голос: «Ни с места, господа!» – и провалился во тьму.

Очнулся надворный советник от того, что мучительно болела шея. Вокруг было темно, хоть глаз коли. На рай не похоже, вяло подумал Аминин, в раю, надо думать, шея ни у кого не болит. В таком случае, это должен быть ад. Но для ада, пожалуй, терзаний маловато. Где раскаленные сковородки, где трезубцы, пробивающие грешнику печень и прочие жизненные органы, где реки огнедышащей лавы? Ничего этого не было, а раз так, никакой это не ад.

С другой стороны, есть ведь и такая версия, что ад – это мучения исключительно интеллектуальные, осложняемые толикой моральных страданий. Человек понимает, что жизнь свою он прожил зря и даже, может быть, прожил ее дурно, но исправить уже ничего нельзя, и так теперь он и будет парить в беззвездной пустоте оставшийся кусок вечности, мучимый раскаянием и пустыми сожалениями о том, что минуло безвозвратно.

А господину надворному советнику было в чем раскаяться и было о чем пожалеть. Главным сожалением, пожалуй, стал его последний при жизни промах, когда не смог он спасти Пушкина и не смог спасти его сына, не смог встать на пути у чудовищных волхвов.

Пока Аминин думал об этом, он почувствовал, что к боли в шее прибавилась еще одна – в глазах. На них как будто положили могильные камни, так что поднять веки было совершенно невозможно.

«Вот, похоже, начались настоящие адские муки», – смиренно подумал надворный советник и стиснул зубы, чтобы сподручнее было страдать…

— Ваше высокоблагородие! – Голос следственного пристава Утицына донесся, кажется, прямо из космической пустоты. – Господин надворный советник! Как вы себя чувствуете?

Черт побери, он все-таки жив. Куда бы его ни отправили после смерти – в ад или в рай, – крайне мало шансов, что туда же и в то же самое время отправят и Аркадия Филимоновича. Однако о чем же спрашивает пристав – кажется, как он себя чувствует?

— Прескверно я себя чувствую, – выговорил Аминин непослушными губами, все еще не открывая глаз. – По мне как будто битюг проехал.