Книга Нигилист-невидимка, страница 91 – Юрий Гаврюченков

— Его правда, – рассудил сапожник, ссыпав монеты в карман фартука. – Работа и впрямь халявная, а проваландался почти неделю.

С этими словами он бросил штиблеты Анненского на верстак, перегнулся назад, вынул откуда-то из-за ножки верстака бутылку красного вина, зубами выдернул пробку и как следует приложился.

— Синячишь? – беззлобно процедил жандарм.

Сапожник отклеился от бутылки, зарычал, испуская длинный выдох, чтобы креплёное вино улеглось в утробе.

— Я тоже в своём праве, – заявил он. – Могу позволить себе, если могу себе позволить, али я не трудовой человек?

Догадываясь, что сыщик мог заявиться в такое время только по неотложному делу, и не чуя за собой греха, сапожник выкаблучивался как умел. Он снова впился в бутылку. Красные щёки его налились пунцовым, нос полиловел, глаза осоловели.

— Il fait bon faire fete apres sale besogne faite^[24], – назидательно молвил Александр Павлович.

Сапожник кивнул, словно догадался, как собака улавливает желания хозяина, или решил, что понял правильно, ибо не знал истинной причины визита.

— Сей секунд!

Он вбил пробку, сунул бутылку под верстак, встал как деревянный паяц, таким же шарнирным шагом прошагал к двери, заложил засов и провёл Анненского на жилую половину.

В большой светлой комнате с протопленной русской печью царил уют, какого жандарм не встречал давно. Буфет украшали заграничные бутылки, пусть собранные на помойке, зато свидетельствующие о достатке в семье.

— Старуха твоя где? – спросил сыщик более ради порядка и поддержания разговора.

— У людей.

Под этим словом у сапожника подразумевались оптовые скупщики краденого.

— Тебя, типа, на воротах оставила?

— Ну, а кого? Деточек боженька прибрал…

Нерон Иваныч сразу направился к высокой железной кровати со множеством перин, прикрытых толстым лоскутным одеялом и горкой подушек. Откинул покрывало, кряхтя, сунулся к полу, выволок чёрную дубовую укладку, напоминающую домовину, раскрыл безо всякого замка. Блеснул красный атлас и заячий мех. Александр Павлович не перебивал устремления сапожника, а тот порылся в рухляди и вытащил крупную брошюру в фиолетовой обложке.

— Вона, – придерживаясь за перины, Нерон Иваныч выпрямился, отдуваясь с наклона, протянул брошюру Анненскому. – Как обещал. Про христианство между ересью и бунтом.

— Бунтом? – переспросил ротмистр, с интересом беря подрывную заграничную книгу.

Про бунт жандарм любил.

Она была на русском!

«Жижа словей» – было написано крупными белыми буквами. Анненский раскрыл и впился в строки.

— Старуха читала, – похвастался сапожник. – Говорит, словоблуд твой Слава Чижик. Да разве ж он мой? А я ей говорю, завали хавальник, чувырла…

Пропуская излияния пьяного сапожника мимо ушей, Анненский пробежал по диагонали несколько страниц.

— Действительно, трепотня бестолоча, – нашёл он, возвращая брошюру Нерону Иванычу. – Пусть пока у тебя полежит. Я по другому делу.

Сапожник обратил к нему физиономию с выражением крайней заинтересованности.

— Приятель твой бедовый Непрушкин в каких краях обретается?

— На кой он тебе?

— Давно ему вывеску не чистил, соскучился, – отрезал ротмистр, и Нерону Иванычу враз расхотелось спорить.

— Известно, где, в бараках шелковщиков возле Куликова поля.

— Что о нём нового слышал?

Сыщик уловил отзвук настороженности в голосе Нерона Иваныча и пришёл к выводу, что это неспроста.