Книга Нигилист-невидимка, страница 80 – Юрий Гаврюченков

— Не выйдет, я её за пособничество посажу. Хватит трупов, – явил сыщик торжество европейского гуманизма. – А ты привези-ка мне человечка.

Перлюстрация почты, данные наружного наблюдения и агентурные данные – вот три кита, спускающие фонтаны сведений в заботливо подставленную чашу политической полиции. Анненский приступил к опросу в кабинете ресторана «Вена», куда мог зайти любой прилично одетый человек, сесть за столик и поговорить.

— Лесандр Павлович, к вам энтот… – переодетый в штатское Кочубей крякнул, сдержался, чтобы на людях не произносить имён. – Стрюцкий из щелкопёров.

— Веди эту мразь, – распорядился Анненский, покручивая за ножку бокал аперитива.

Втянув голову в плечи, словно его шпыняли всю дорогу до заведения, в кабинет заскочил осведомитель из тех, что секретно сотрудничает за деньги и из-под палки, но никогда идейно и по доброй воле. Это был самый гнусный тип из всех предателей, кроме Азефа и ему подобных, которые, как подозревал Анненский, выдают своих товарищей жандармам, докладывают о террористической работе и политической обстановке в России немецкой и британской разведке, получают деньги от всех скопом, включая эмигрантские пожертвования на насильственное переустройство русского общества, а подрывную деятельность ведут ради ухарства и повышения чувства собственной важности. Стрюцкий стоял на самой нижней ступени их партийной лестницы, однако сотрудничал в редакциях сразу нескольких газет и весь полнился слухами.

Оказавшись перед жандармом, он немедленно стащил с кучерявых волос замызганное канотье, прижал к животу, угодливо улыбнулся и замер, не решаясь присесть без приглашения.

— Не торчи, будто аршин проглотил, – холодно кинул жандарм. – Вот стул.

Доносчик опустился с неуклюжей поспешностью, убрал канотье на колени и прижал обеими руками, чтобы не соскользнуло на пол. Анненский жестом отогнал официанта. Визит предполагался краткий.

— Давно не виделись, – вместо приветствия сказал ротмистр, дождавшись, когда халдей удалится. – Как живётся на воле?

— Живётся-можется, – торопливо хихикнул стрюцкий. – Живётся хорошо, можется не очень. А так всё прекрасно.

— Что для меня есть?

— Да как-то… Новостями не богат. Лето было, все на дачах.

— Как там твои народовольцы, не вымерли ещё?

— Чаи гоняют безвылазно. Конфет им из города не прислали, так что грустят.

Стрюцкий юлил, и тогда Анненский ему сказал:

— Что ты знаешь про убийства в городе за минувшие пару дней?

Газетчик встрепенулся, ему явно было что рассказать и не терпелось поведать, если разрешили.

— В околоток на Сергиевской улице соседи из дома напротив обратились. Говорят, в одной квартире окна странные, зелёные, по утрам такими становятся, а вечером сами собой проясняются, чертовщина это. Околоточный с понятыми дверь вскрыл, а она двойная, на войлочных зимних прокладках от сквозняков. В нос сразу смрад. Там купца убили, квартиру заперли, и он почти месяц гнил. А окна такими стали от зелёных трупных мух. Они днём на свет летели и на окна садились, – таинственным голосом закончил журналист, с любопытством изучая реакцию жандарма, – очень ему хотелось, чтобы ротмистра замутило.

Александр Павлович был привычен.

— Горазд ты заливать.

— Не развлечёшь – не проживёшь, такова работа журналистская. Если бы я не писал юморесок и всяких баек, разве бы стал золотым пером?