Онлайн книга «Нигилист-невидимка»
|
— Категорически отказываюсь принимать на свой счёт столь грязные инсинуации! — Чудны дела Твои, Господи, – вздохнул Александр Павлович и приступил к досмотру груза. К замку саквояжа подошёл бронзовый ключик, прицепленный к часовой цепочке Плешнера. Корнет Ногинский вставил ключ, повернул. Замочек щёлкнул. Призвали в качестве свидетелей двух лиц без определённого места жительства и занятий, торопливо найденных дворником на улице. Анненский сел писать протокол. Корнет Ногинский раскрыл саквояж и был ослеплён нестерпимо ярким блеском золота. Он задохнулся от волнения и дико закричал при виде сказочной картины, которая предстала перед ним. Французские, испанские, португальские монеты, золото Нового Света и неведомых восточных стран, луидоры, дублоны, цехины, американские доллары, гинеи и двойные гинеи, муадоры, квадратные монеты, странные арабские монеты, на которых был изображён пучок верёвки, монеты словно с обгрызенными краями – самой разной величины кусочки жёлтого металла высыпались на стол из разверзнутого чрева саквояжа, присланного с Английской набережной. Это было то, что всемогущая Ост-Индская компания собрала по всему свету в ограбленных ею колониях для финансирования русской революции. На самом дне саквояжа, перевязанные бечёвочками, лежали рубли. Рубли в пачках. Многие тысячи рублей. Анненский отложил перо и встал. Он сильно удивился. — Это какой-то practical joke[11]? – спросил он Плешнера. – Как папироса с порохом возле пятки, n’est се pas[12]? Но немец то ли не понимал по-английски и по-французски, то ли делал вид, будто не хочет понимать. Александр Павлович подумал, что Ост-Индская компания может оказаться не британская, а шведская. Каналы финансирования смуты заплетались во всё более хитрый узел, и на эту загадку предстояло найти ответ. Жандарм был готов взвалить на себя нелёгкую ношу, поскольку дело оказывалось ещё масштабнее, чем он предполагал, и сулило большую славу. Тем временем, Плешнер искательно улыбнулся и сделался похож на хитрую лису, выманивающую у вороны сыр, но не за так, а в обмен на что-то менее ценное. — Вы можете взять себе, сколько хотите, – вкрадчиво заговорил он. – Заберите всё золото. Разделите между собой, уйдите из квартиры и никому не говорите. Станете богатыми людьми. Мы разойдёмся, не зная друг друга, и обо всём забудем, capisce[13]? Тут он допустил ошибку. Анненский отличался тем, что взяток не брал, чем принёс людям много горя. Ротмистр обратился к революционному курьеру на понятном тому языке и спросил: — Что ты, сука, лыбишься как параша? Плешнер сбледнул с лица. — Я-я-я… Я подданный Его Величества короля Швеции Оскара Второго! – заблажил международный прохиндей с дрожью в голосе, делая вид, что царский режим ему отвратителен, однако он не имеет никакой возможности выражать своё мнение. Александр Павлович поглядел на немчика как на вошь. — Шведы ведут себя омерзительно – чем дальше, тем наглее, а теперь ещё и англичанка гадит. Удивительно, зачем мы это терпим… Последняя фраза, лишённая вопросительной интонации, была обращена даже не к Плешнеру. Сыщик отвернулся от него и с прохладцей отдал распоряжение чинам полиции: — Проводите этого господина в экипаж. Позаботьтесь о том, чтобы руки его были надёжно скованы браслетами. |