Книга Нигилист-невидимка, страница 43 – Юрий Гаврюченков

— Бывала я в храмах, – тоном видавшего виды человека заявила Зальцберг. – В православном, и в лютеранском, и в католическом. Их в Питере на каждом углу понапихано. В них нет жизни. Какие-то снулые попы, прихожане с постными лицами, все эти христосы на крестосах пучками свисают, свечки чадят. Взяла бы эту погань и выкинула, а взамест завезла книжек и устроила публичную библиотеку.

— Вы так яростно выражаете протест, что в нём чувствуется скрытая симпатия, – контратаковал Савинков, пережив этот накат ада.

Зальцберг вспыхнула.

— Кто? Я? Симпатизирую? Да что вы говорите! – она всплеснула руками.

— Сейчас не каменный век, чтобы поклоняться идолам, – встрял Воглев, тщась из последних сил угодить своей пассии.

Ада Зальцберг презрительно и самодовольно посмотрела на него.

— А ты кому служишь?

— Я служу делу народного освобождения, – отрапортовал Воглев и потупился.

— Что-то не заметила! – Ада вскинула голову, сощурила глаза и облила презрительным взглядом из щёлочек. – Ты сидишь и ничего не делаешь, а мы придём и поставим на Красной площади бронзовый памятник Наполеону!

Брови графини взлетели в стороны и вверх, но сама она не проронила ни звука.

— Кому? – изумился Савинков.

— Наполеону Буонапарте!

— Зачем?

— Чтобы ходили каяться! Чтобы помнили вину перед французским народом. В то время, как во Франции была и Парижская коммуна, и Термидор, и Восемнадцатое брюмера, и Генеральные Штаты, и Директория, Россия не вылезала из болота монархии. Русский народ надо встряхнуть! Иначе вместо Парижской коммуны в России наступит английский социализм с вырождением и морлоками. Милосердие – тормоз прогресса!

У Савинкова бешено застучало сердце. Ада Зальцберг была прекрасным агитатором. Ему пришла в голову идея.

— Ведь верно, Наполеон! – впервые с вологодского поезда он ощущал такой подъём и скорость движения мысли. – Поставить памятник Буонапар-ту за казённый счёт на Красной площади, да чтобы при открытии присутствовали министры. Нет лучше способа рассорить единый народ, чем заставлять его мириться с очевидным врагом. При этом следует каждый год проводить шутовские баталии на Бородинском поле, с ряжеными под русских и французов, чтобы раскол определился вернее.

— Право же, русский народ такого обращения не заслужил, – сказала графиня.

— Пока народ не передерётся сам с собой по-настоящему, иное общество в России построить невозможно, – стояла на своём Зальцберг.

Савинков был осенён светом истины, исходившим из барышни-агитатора.

— Нам дана власть – острый меч, – сказал Савинков, скулы его покраснели.

«Хорош!» – судя по вспыхнувшим глазам, подумала Зальцберг.

— Мне было бы стыдно жить без борьбы, – сказала она.

— И всё? – спросил Савинков.

— Разве этого мало?

— Хэх, – откашлялся Воглев. – Больше… Ада, – в глазах его загорелись огоньки подозрительности. – Надо не болтать, а делать, чтобы такого не вышло.

— К чему это?

— Смотрю, хорошо сидим. Галдят и спорят, как рассорить русский народ. Да кто?…

— Антон Аркадьевич! – с укоризной воскликнул Савинков.

— Как смело, как свежо! – фыркнула Зальцберг.

Воглев смотрел на них с тупой враждебностью, долго, неподвижно. В глазах плескалась тёмная ярость. Заметно сдерживался, тщательно обдумывал рвущееся наружу, чтобы лишним словом не выдать тайну, знать которую не посвящённой в секреты «нижних» было нельзя.