Книга Нигилист-невидимка, страница 119 – Юрий Гаврюченков

— Понимаю, – вкрадчиво сказал директор Департамента и настоял: – Руку вам после этого подавать многие не станут, потому что будут примерять полицейских в комнате сто один на себя, но вы давно уже не полицейский сыщик, вы – жандарм. Да и лучшего специалиста у меня, увы, нет. С прислугой так или иначе всё кончено. После случившегося её придётся рассчитать. Нам же важно не упустить людей, замешанных в убийстве, и все они под подозрением. Прислуга может быть подкуплена или ненавидеть господина по личным причинам. Вам требуется установить, имелся ли факт соучастия в преступлении, а если был – в чём он заключался.

— Есть, – лаконично ответил ротмистр.

Лопухин протянул конверт, Анненский переложил в него пулю и гильзу.

— Мы отправим их в химическую лабораторию Университета, – мягко, но уже отстранённо произнёс Лопухин, показывая, что аудиенция окончена. – Там установят, что это за диковинный материал.

— Они как-то научились делать прозрачные вещи и прозрачных людей, – неожиданно для себя самого произнёс Анненский.

Директор Департамента полиции выжидательно посмотрел на него.

— Вчерашнее ограбление ювелирного салона на Большой Садовой.

Лопухин понял и утвердительно наклонил голову.

— Действительно, – сказал он. – Непонятный нам пока способ. Это что-то, чего в России нет.

«Плешнеры», – подумал Анненский.

По случаю безвременной кончины полицейского начальника вино лилось рекой и где-то хаос шевелился. Завели граммофон. Исполняемое на бис «Боже, царя храни» из уст террориста звучало особенно зловеще.

Юсси не привык к пирам в столовой, а графиня не имела обыкновения пировать на кухне, поэтому Савинков и Воглев показали себя истинными либералами и мобильными космополитами. Перемещаясь туда, сюда и на двор, чтобы выпить с Михелем, они жрали в два горла и к середине дня наклюкались до положения риз. Когда пришла Ада Зальцберг, подпольщики утратили всяческую конспирацию. Усы Савинкова топорщились как у бешеного лиса, котелок сидел на голове криво – было заметно, что он неоднократно падал в грязь. Развалившись на скамейке под соснами, он держал в правой руке бутыль крымского хересу, левой же обхватил Воглева за плечи, притягивал его к себе и глумился:

— Я вас насквозь вижу, Антон Аркадьевич! Насквозь и ещё на сажень вглубь.

— И что же вы изволите видеть, позвольте вас спросить? – невнятно отвечал ему Воглев.

— Главным образом, кал!

Юрист не лгал и оказался в превосходной степени прав. Носоглотка, лёгкие и даже пищевод невидимки были наполнены табачным дымом, в животе бурлили переваривающаяся закусь и красное вино, ниже отлагались отходы. Успевшая подновиться кровь текла по жилам, закачивалась в сердце и выталкивалась наружу. И хотя она едва просвечивала розовым, было заметно, что в одних сосудах она светлее, а в других темнее. Больше всего её помещалось в печени, которая распростёрлась поперёк живота, словно тучный буревестник революции в утробе троглодита решил расправить крылья, но сумел совладать лишь с одним. Невидимые башмаки утратили право называться таковыми, будучи в слякоти. Да и прозрачный костюм извозюкался в пыли, на рубашку был пролит херес, в волосах отложились неаппетитные мелочи, словно воспоминания о партийной работе. Словом, нигилист, утративший человеческий облик, обрёл взамест него свинячью видимость. Кожа на роже была до туманности немытой, а трёхдневная щетина отрастала окрашенной пигментом, образованным из новых питательных веществ.