Книга Вне закона, страница 98 – Всеволод Крестовский

— Вы и тогда говорили, что у вас нет никаких выходов, и, однако же…

— И, однако же, я попробовал? Да, вы правы. Я напряг все свои силы и способности в этой игре и проиграл… проиграл в ту минуту, когда считал себя победителем… Теперь я устал: у меня нет более ни сил, ни охоты вести более эту игру: я хочу покоя, и только покоя! Поэтому я еще раз говорю вам: простите, берите эти деньги; я сам – сам теперь привожу их к вам и прошу взять их; взамен их я желаю одного лишь покоя, говорю вам!.. Ведь есть же мера и предел всякой силе, всякой энергии. Моя энергия уже истощилась. Дайте мне отдохнуть, Людмила Сергеевна! Дайте мне забыться!

— Я не препятствую, кажется, ни вашему отдыху, ни вашему забытью, – возразила Людмила. – Я, как видите, уезжаю и не беру ничего вашего; я только хочу оградить себя от всяких ваших посягательств, а для этого, полагаю, мне лучше не оставаться в Петербурге.

— Но… документы, – несмело начал было Вельтищев.

— А, вас беспокоят документы! – перебила его Людмила Сергеевна. – Из-за них-то, конечно, вы и сегодня пожаловали сюда… Но это одно, чего вам теперь никогда не удастся добыть!

— Я не о том! – поспешил возразить Платон. – Я хотел сказать вам только, что с вашим отъездом вы осуждаете меня на жизнь в самом неопределенном состоянии, вы осуждаете меня на вечный страх и тревогу, на вечное беспокойство и опасение за ваши намерения, вы ставите меня в окончательную зависимость от вашего каприза, а я не вынесу долго такого положения. Чем вечно жить под таким страхом, так лучше же самому окончить все это разом.

— То есть что вы хотите этим сказать? – через плечо обернулась на него Людмила.

— А то, что я чувствую, что не в силах буду вынести эту медленную пытку!.. Я хочу сказать, что я настолько уже изнемог, настолько жажду нравственного успокоения, что одно из двух: или я размозжу себе голову, или пойду и сам добровольно объявлю суду все, что было!

Коробова мельком кинула на него удивленно-испытующий взгляд.

— Да! Да!.. – горячо подтвердил Вельтищев. – Лучше разделаться за все разом и окончательно!.. И я в состоянии решиться на это!.. Лучше однажды в жизни перенесть позор на суде, принять кару и успокоиться наконец, чем влачить то существование, на которое вам угодно осудить меня!.. И в самом деле, что вы мне предлагаете? Подумайте! Вы говорите, что вам не надо теперь моих денег, но не оставляете и мне права распоряжаться ими, как мне вздумается; вы говорите, что между мною и вами все кончено, а между тем увозите с собою намерение прихлопнуть меня в любую минуту, когда вам это вздумается, и хотите, чтобы я жил, чтобы я оставался спокоен и беззаботен и покорно ожидал, когда наконец вам угодно будет выполнить ваш каприз надо мною!.. Но ведь такой пытки не выдержит ни одна человеческая натура!.. И вы еще говорите, что любите меня, что были моим искренним другом!.. Боже мой, да что бы ни было потом, что бы мне ни предстояло – хотя бы даже и каторга, – так все же и каторга лучше того, что вы мне сулите, каторга, по крайней мере, дает человеку определенное положение, а вы меня его лишаете!

Вельтищев высказал все это искренно и горячо, глубоко чувствуя значение своих слов и потому волнуясь; к концу монолога волнение его достигло весьма значительной степени: нервы, возбужденные еще вчерашним истерическим припадком, взбудоражились снова: он побледнел и с трудом кончил свою речь уже голосом, задыхающимся от тяжелых рыданий.